– А что, планы превращения отдельно взятого Мухлова в полный он-инклюзив уже закончились? – негромко, очень уместно для сгустившихся сумерек и обалдевшего, вступившего совсем не ко времени соловья, спросил Добренко.

И тут Маша вспомнила, что она, вообще-то, на всяких там бывших дрессировщиков обижена; что утром он обошёлся с ней совершенно по-хамски; что с местными Робин Гудами она зареклась дела иметь и что… Короче говоря, помолчав и обдумав всё это многотрудное, растравливающее душу горькой сладостью саможаления, госпожа Мельге ответила честно:

– Я от них сбежала.

И поднялась на веранду, походя потрепав довольно заворчавшего зверя по мохнатым ушам, сторожко торчащих топориками.

– Тоже дело, – одобрил Саша, ухватил Марию за руку и как-то очень легко, привычно, даже правильно усадил себе на колени. – Я извиняться пришёл.

– Извиняйся, – разрешила Маша.

Усадил-то Добренко её очень ловко, только вот села Мария Архиповна совсем неудачно, держа спину очень прямо, чтоб не дай бог чем лишним, локтём, например, или боком, его не коснуться.

– Извини, – послушно откликнулся Саша.

– Это всё? – подождав и поняв, что продолжения не будет, уточнила Мария.

Местный Робин Гуд пожал плечами. Вот ведь неожиданность какая!

– А за что ты извиняешься? – ещё помолчав и поразмыслив, спросила Маша.

– Ты не обязана думать, как я, – тут же, будто только этого и ждал, пояснил Саша, никакого неудобства явно не ощущающий. – И я не должен на это злиться. Тем более, Лиска мой друг, а не твой.

– Тем более это, – пробормотала Мельге под нос. – К тому же ты привык к цирковой взаимовыручке, я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, – Добренко усмехнулся, зубы синевато блеснули в полумраке.

К вечеру он успел обрасти щетиной, отчего щёки и без того впалые, казались ямами, а скулы стали острее. И нос. Да, ещё и нос.

Маша воровато отвела взгляд, чувствуя себя так, будто её застукали за ковырянием козюль. Подумаешь, красавец мухлоньского разлива нашёлся, ещё трепетать из-за него, аки нежная барышня! Тоже диво – щетина и нос! И завитки совсем тёмных волос из-под плотно повязанной банданы.

Короче говоря, для трепетаний ни малейшего повода нет.

– Может и не понимаю, а у твоей Лиски я сегодня была, – фальшивым от независимости голосом заявила Маша и даже ногами начала болтать. Правда, поймав себя на недостойном, тут же и прекратила.

Саша на это сенсационное заявление ничего не ответил, только мотнул подбородком снизу вверх, мол: «И что, как?» Ну, конечно! Настоящий брутальный мужчина слова зря не тратит, чёрт бы побрал всех мачо скопом! Да и остальных мужиков заодно.

– Во-первых, деньги ей потребовались совсем недавно, буквально вчера, если не сегодня, – стараясь говорить как можно равнодушнее, отчиталась Маша, всё с той же независимостью рассматривая сиреневый куст, свесивший ветки через перила. – Во-вторых, никаких финансовых неприятностей она не ждала и не предвидела. В-третьих, твоя ветеринарша пытается продать дом и ей совершенно плевать, что будет дальше. В смысле, где она жить станет. По-моему, собирается гордо бомжевать.

Саша тихонько и негромко высказался, помянув весьма тесную связь с чьей-то матушкой.

– Ну а в-четвёртых, – торжествуя, а оттого забывшись и глянув на дрессировщика, заявила Маша. – Я буду не я, если эти неприятности не связаны с её большой любовью. Ну, с профессором. Как там его?

– Марк Платоныч, – недовольно отозвался Добренко.

– Вот, с ним самым.

– А это ты с чего взяла?

– Ну Са-аш, – с извечной женской снисходительностью к мужской тупости протянула госпожа Мельге, – сам подумай. У неё никого больше нет, а на этом Платоныче свет клином сошёлся, прям центр Вселенной и пуп земли. По-моему, она ни о ком другом и думать не может. Нет, даже не так. Она просто не думает ни о ком, кроме него. Любовь у неё такая.

– Лиска это сама сказала?

– А мне надо, чтобы она говорила? Вроде ты считал, что я не дура.

Саша согласно кивнул, задумавшись о чём-то своём. И, видимо прибывая в задумчивости, начал поглаживать Машу по спине между лопаток – рассеянно, как кошку. Но от этого у госпожи Мельге волоски на шее дыбом встали и не потому, что неприятно, просто… странно. И будоражаще.

Мария всё из той же независимости, а ещё от собственного неожиданного смятения передёрнула плечами, сбрасывая его ладонь. Саша, кажется, и этого не заметил, сидел, скусывая с губы тонкую кожицу, смотрел в ведомые только ему дали. Внизу завозился Арей, шумно и с энтузиазмом почесался, зевнул с подвыванием и опять затих. На веранду как-то незаметно вползла странная тишина: плотная, вещественная, кажется, протяни руку – и потрогать можно, даже соловей, опомнившись, заткнулся и ветер с деревьями не шептался. Молчание затягивалось, а тревожащий неуют становился только сильнее.