– Петушков, вы над кем смеетесь?
– вскинулся Лобанов. Мнительный по натуре, он не выносил никаких неясностей, любая из них раздражала его.

– Я смеюсь не над кем, я смеюсь вообще.

– Однако наше положение не внушает веселости.

– Именно поэтому мне, вероятно, и смешно. Нет, в самом деле, не каждому такое выпадает - застрять в лифте. За эти двадцать минут, что мы здесь, можно стать философом, если бы меня не сделала им ранее кочегарка.

– Что за кочегарка?

– Обыкновенная. Под нашим домом. Моя квартира - на самом большом котле. Даже полы теплые, и я дома хожу босиком.

– Боишься взлететь, Коленька?
– усмехнулась Январева.

– Боюсь, - чистосердечно признался он.
– Особенно с тех пор, как котлы перевели на автоматику. Бывает, лежу ночью, слушаю, как посуда в серванте дребезжит от вибрации моторов, и жду - вот сейчас ка-ак рванет! Однажды был хлопок - автоматика отключилась, так некий оператор Четверкин, вместо того чтобы перекрыть газ, открутил вентиль. А недавно какой-то хулиган сунул в дверцу редуктора папиросу. Ахнуло так, что стекла в окне повылетали.

– Я бы на вашем месте давно принял меры, - возмутился Селюков, - а вы лежите, ждете...

– Какие меры? Можно, конечно, летом на тихую поменять квартиру, да людей дурить неохота. И потом у всего дома на меня надежда, что добьюсь, вынесут котлы.

– Вот и оправдайте эту надежду, пишите в высшие инстанции. Уже почти из-под всех жилых домов котлы поубирали.

Петушков как-то обреченно вздохнул:

– Ничего, кроме реклам и очерков, писать не умею. Другого я склада.

– Это что, вроде бы намек?
– настороженно спросил Селюков.

– Что вы!
– искренне возмутился Петушков.
– Я вовсе и не вас имел в виду, хотя всегда восхищаюсь вашей деловитостью. Всем известно, бюро перевели в этот дворец благодаря вашей инициативе. Так вот, как поставили котельную на автоматику и там теперь не ночует дядя Ваня, стал я задумываться о непрочности, зыбкости жизни. Все вроде бы нормально, хожу каждый день на работу, книги читаю, временами подумываю о женитьбе. Но однажды из-за какой-нибудь дурной случайности все может полететь в тартарары. Разве не обидно? И не теряет ли жизнь при этом смысл, если ее так легко прервать?

– Давно говорю вам. Петушков, нервы лечить надо. Хоть и молодой, а расшатаны.
– Лобанов машинально потянулся за сигаретой и сник: - Ах, черт... А насчет того, что взлететь можете, особенно не задумывайтесь. Весь мир сейчас не то что на котельной, а на бочке с порохом. Вот и мы во взвешенном состоянии - неизвестно, взлетим или грохнемся. Так стоит ли преждевременно умирать от глупых фантазий?

Однако утешать легко, подумал Лобанов. Сам же, если честно, не на шутку озабочен этим чертовым лифтом.

– Заложила в меня природа инстинкт самосохранения, вот и мучаюсь, сказал Петушков, как бы оправдываясь.

– Дурью мучаетесь. Прежде всего за человечество волноваться нужно. Лобанов поморщился: и угораздило же именно сегодня надеть новые туфли. Галина не советовала обувать их в слякоть, так нет, сделал ей наперекор. Теперь ноги, как в тисках, зажаты.

– Кстати, по поводу человечества.
– В голосе Январевой прозвучала холодноватость - она все еще переживала резкие слова Лобанова в свой адрес.
– Забота обо всем человечестве вырастает прежде всего из любви к ближнему, а не наоборот.

– Что вы нам тут америки открываете?

– Себя тоже немного любить надо, иначе и другие тебя не полюбят, чувствуя твое плохое отношение к себе.

– То-то у вас от великой любви к себе мало что остается на ближнего. Ведь не любите же меня, Январева, признайтесь?

– Причем тут вы, Петр Семенович? Не так уж плохо я отношусь к вам. Правда, сегодня любви и впрямь нет. Ведь в том, что мы застряли, виноват не кто-нибудь, а вы.

От такого поворота Лобанов опешил:

– То есть?

– Вы последним вошли в лифт. Лишний вес.

– С лишним весом лифт попросту не поехал бы.

– Дверцы сработали, а потом машина взбунтовалась и...

– Покатила вместо пятого на шестой?

– Да!

– Женская логика всегда восхищает меня.
– Лобанов рассмеялся.
– А не дело ли это рук Петушкова? Коля, я давно заметил вашу способность портить механизмы с кнопками.

Петушкову с техникой и впрямь фатально не везло: телевизор, приемник, проигрыватель вечно портились под его руками. Как-то собрался даже написать о своем непонятном свойстве в "Науку и жизнь" и сейчас испытывал смутную вину, хотя и не был точно уверен в том, что лифт застрял из-за него.