Захотелось Чесноковой вытащить из подземелья Верониху, привести сюда, под звездное небо, - небось за свои семьдесят лет и не видела ничего подобного. Сбежала она вниз, спустилась по ступенькам в подвал и стала вызывать Верониху наверх. Но та не узнала ее, испугалась - поздно ведь! и дверь не отперла. Слабым голосом спросила, в чем дело, а когда разобралась, что зовут ее смотреть звезды и Луну, трижды сплюнула.

Тогда побежала Чеснокова за Клавкой Шапкиной. Вышла та на порог босая, с дерзко пылающими волосами, ничего не сказала, лишь усмехнулась, и Чеснокова поняла, что Клавке не до Луны, что она сейчас по уши в грешных земных делах.

Побрела Чеснокова на свой чердак в одиночестве, размышляя о несовершенстве людской породы и о том, что у каждого в этом мире, вероятно, своя путеводная звезда.

А утром следующего дня нашла в почтовом ящике письмо, написанное корявым полудетским почерком с грамматическими ошибками. В письме было пожелание представителей иных миров настраиваться каждому землянину хоть одну минуту в сутки на гармонию с космосом.

В авторстве письма девчата сразу же заподозрили Генку Южакова, окрестившего дом Фантариумом. Однако Нина Чеснокова так размечталась, что как-то, слезая с чердака, чуть не упала в обморок, приняв впотьмах за инопланетное существо хромого парня в широкополой пляжной шляпе. Лишь минутой позже выяснилось, что это новый Клавкин ухажер.

Грешница Клавка

Игоря-монтажника, на которого налетела Чеснокова, Клавка Шапкина воспринимала вполне реально, но не без доли фантазии, хотя внешне он совсем не располагал к иллюзиям. На строительстве жилого дома в Барнауле, где работал Игорь, ему на правую ногу свалилась балка, и теперь он заметно прихрамывал. Невысокий, тщедушный, он и вовсе был непригляден со своей хромотой, но Клавке почему-то сразу понравился, втайне она была даже довольна, что судьба вроде бы как обделила его и она, Клавка Шапкина, может сделать этого человека счастливым. Уж очень ей опостылели летучие летние романы, в которых она оказывалась нужной лишь на фоне морского пейзажа, фикусов и олеандров. Сердце Клавкино было таким же отчаянным, как ее шевелюра, на огонек его летели многие, но не сгорали в нем, даже крылышек не подпаливали, зато Клавка часто обжигалась собственным пламенем. И ведь каждый раз надеялась, что жизнь ее обретет устойчивость, перестанет швырять лодчонкой от одного причала к другому, но вновь и вновь попадала впросак.

Работала Клавка массажистом в санатории "Ласточка", через ее руки проходили многие, однако на своем рабочем месте она вела себя строго, по-деловому, лишь вечерами на танцах позволяла себе расслабиться.

Не сразу выдала она свое расположение к Игорю, старательно массируя его высохшую больную ногу, которую хотелось ей почему-то как малое дитя укутать и прижать к груди.

Пристально глядя в ее рыжее лицо, Игорь улыбчато щурил блескуче-синие глаза, и, сталкиваясь с этим взглядом, Клавка недовольно хмурилась, а свое смущение выдавала чересчур энергичными пришлепываниями, щипками и поглаживаниями.

– Ты, наверное, жаркая, - беззастенчиво сказал Игорь на одном из массажей. Клавка вспыхнула и обрушила на его худущую ногу такой шквал хлопков, что он заохал, однако понял это как возможность изведать Клавкиного огня и вечером явился к ней. Потому-то Чесноковой и пришлось до конца лета околачиваться на чердаке с подзорной трубой. Когда же у Игоря закончился срок санаторной путевки, он попросился у Клавки пожить в Фантариуме до холодов - мол, южный климат и ежедневный Клавкин массаж полезны ему. И в Шапкиной загорелась надежда на то, что навсегда прибьется к ней Игорь, поженятся они по-законному, и будет у них мальчишка, рыжий и быстроногий, как она, с синими Игоревыми глазами. Выберется наконец-то она из холостяцкого Фантариума, и заживут они нормальной семьей. Устроился Игорь на Клавкино полное обеспечение, и это не нравилось Чесноковой. Однако, видя сияющее каждой веснушкой лицо подруги, она сдерживала недовольство, помалкивала и даже помогала Клавке деньгами - несмотря на худосочность, ел монтажник за троих. Целыми днями он валялся на пляже, прихватив какую-нибудь книжку из библиотеки Чесноковой, что ей тоже не нравилось, потому что книги на пляже обтрепывались и пачкались и еще потому, что единственным чтением Игоря были переводные романы о любви. И уж совсем отталкивало то, что он ни разу не полюбопытствовал, как выглядят из подзорной трубы Луна и звезды. Зато, когда вдруг приспичивало уединиться с Клавкой, нахально кивал Чесноковой на трубу - мол, бери ее и сматывайся. В такие минуты Чесноковой хотелось трахнуть его по голове этой трубой, но, сдерживая себя, хватала ее, забиралась на чердак и лишь там, прикоснувшись вооруженным глазом к небу, успокаивалась. Нечто высокое, бесконечное вливалось в нее тайной надеждой, и на душе становилось спокойно и мудро.

Но вот как-то приходит Клавка с работы на два часа раньше обычного что-то голова разболелась - и застает своего монтажника со студенткой-художницей Викой со второго этажа, которая не уехала на каникулы, так как готовила серию работ для выставки, посвященной труженикам города. Сидит Игорь перед студенточкой на табурете и вроде бы позирует, а та вроде бы малюет его на ватмане, а в комнате художественный беспорядок, и оба смущенные и растерянные.

Бросилась кровь в лицо Клавки - сразу сообразила, что к чему. Этак бочком, виновато, Игорь подскочил к ней и стал что-то лепетать насчет того, что с него хотят сделать портрет и вот приходится терпеть. Тут он выразительно кивнул на свои голые цыплячьи ноги.

– Плохую натуру выбрала, - усмехнулась Клавка художнице, все еще не давая прорваться наружу гневу.
– Не Геркулес и не труженик города вовсе.

– Может, я с него беса хромого рисую, - огрызнулась художница, складывая этюдник. И так не понравился Клавке этот ответ, что взорвалась она, выхватила из рук девчонки этюдник и вышвырнула в распахнутое окно. Потом сгребла их обоих в охапку и вытолкала из дому.

В тот злополучный день наблюдалось не столь уж редкое в здешних краях природное явление - мираж. Слишком знойное стояло лето, и вот там, где море смыкается с небом, четко проступили, отразились, как в зеркале, городской вокзал, купольная мечеть, акации набережной. Минут пятнадцать длилась эта фантасмагория, а когда стала таять, рассеиваться, перед изумленными горожанами и курортниками возникла новая картина: на горизонте ясно пропечаталось здание под теремковой крышей, в котором многие узнали Фантариум с его лесенками-крылечками, жмущимися к стенам. И весь черноморский курорт был свидетелем того, как на одном из крылечек появилась рыжая деваха Клавка Шапкина, взашей выталкивающая с крыльца монтажника со студенткой, как вслед им летели коробки, листы ватмана, башмаки и тарелки. Гигантски увеличенная стеклами природных линз, Клавка еще долго стояла на крылечке, с достоинством откинув назад курчавую пламенную голову и, прикусив губу, зачем-то потрошила подушку, перья из которой превращались в золотистые облака.

А из подвала выглядывала баба Верониха, молчаливо покачивая головой.

Бунт Веронихи

Когда десять лет назад Веронихе дали однокомнатную секцию, на третьем этаже в новом девятиэтажном доме, что напротив Фантариума, она вселилась туда не одна, а со своими постояльцами. При каждом звонке в дверь они испуганно вздрагивали и, понимающе взглянув на хозяйку, разбегались кто-куда: одни прятались под кровать, другие шмыгали в приоткрытую на этот случай дверцу шкафа, где на вешалке аккуратно висели два поношенных платья, плащ и старое пальто с барашковым воротником.