Шрифт:
Очень часто повторялись, примерно, такие сцены. Далецкий доставал из шифоньера отрез и замечал:
— Отличнейшая материя, весьма!.. И знаете — уплатил сравнительно немного…
Митрофанова острыми глазками прокалывала насквозь и отрез, и Николая Касьяновича:
— Ничего особенного по-моему…
Далецкий всплёскивал руками:
— Помилуйте, уважаемая, взгляните…
Он, как заправский продавец, развёртывал отрез, мял его в руках, жёг ворсинку на спичке, доказывая, что это настоящая шерсть.
— Не знаю, не знаю, — повторяла Митрофанова, а завистливый взгляд её прочно прилипал к отрезу.
Николай Касьянович добивал её:
— Вам было бы к лицу, весьма…
Он подводил женщину к зеркалу и накидывал на неё материю:
— Полюбуйтесь!..
Митрофанова невольно прижимала материю к себе, но в следующее же мгновение отбрасывала её и вскипала:
— Не знаю, откуда у вас берутся деньги…
— Трудовые сбережения, уважаемая, — свёртывая отрез, вытягивал губы трубочкой Николай Касьянович. — Трудовые сбережения…
Далецкий знал, что Митрофанову не будет теперь покоя весь вечер, а то и всю ночь: в миниатюрной жене его копилось столько желчи, что её с избытком хватило бы на десяток человек.
Такие продуманные точные удары Николай Касьянович наносил несколько раз. Затем, решив, что достаточно, он приступил ко второму пункту программы. Предварительно накалив Митрофанову как следует, он предложил:
— Если желаете, могу уступить вам…
Митрофанова, только что хаявшая очередной отрез, едва не выхватила его из рук Далецкого. Но спохватилась:
— А деньги — сейчас?
Николай Касьянович задумался:
— Пожалуй, в силах подождать, уважаемая. Расписочку только позвольте: дружба, конечно, дружбой, но табачок…
Так же непринуждённо было подсунуто Митрофановым ещё несколько вещей, и ещё несколько расписок спрятал у себя Николай Касьянович, пока, наконец, не убедился: пора! За дружеским ужином он, будто случайно, вынул из кармана лоскуток кожи и воскликнул:
— Забыл, забыл!.. Специально принёс показать жене. Вы не видели ещё, — он обратился к Митрофанову, — какую кожу привезли к нам на базу? Прекраснейший товар, весьма…
Он потряс лоскутком:
— Для дамских туфель — лучшего и не придумаешь…
Николай Касьянович вдруг сосредоточился:
— Знаете ли, у меня мелькала мысль… Можно было бы устроить немного кожи вам… и мне…
И сам же прервал себя:
— Хотя, зачем же?.. Пойдут слухи, разговоры… Весьма!
— Покажите-ка, — сказала Митрофанова, чей взгляд уже сосредоточился на лоскутке кожи.
— Милости прошу, — услужливо подал лоскуток Далецкий и промолвил: — Да, конечно, было бы не совсем удобно… Разве вот… Но нет, неловко!..
Николай Касьянович бил наверняка: на следующий лень Митрофанов отвёл его в сторону и сам спросил:
— Как вы предлагали… ну, о коже…
Большое бежит за малым. Следующий разговор с Митрофановым Николай Касьянович вёл уже без посредства его жены, и разговор шёл о коже не на две пары туфель, а на несколько десятков пар…
Бывают у человека минуты, когда он понимает, что достиг всего, чего желал. Именно это чувствовал теперь Николай Касьянович. К радости обладания деньгами прибавлялась доселе неведомая ему радость власти. Они все были в его руках, он сжимал и разжимал кулак, — вот в этом кулаке, — они все — сначала Митрофанов, потом несколько других, наконец, Верочка, — ею занимался уже по поручению Николая Касьяновича Митрофанов, ему было удобнее. Верочка начала с партии материи, предназначавшейся для декораций, а отправленной совсем в другое место…
Они все — Митрофанов, Верочка, прочие — работали на Николая Касьяновича. Он ликовал, он дышал полной грудью, он торжествовал над обстоятельствами. И ни на одно мгновение не появлялась у него мысль о том, что он теперь даже не просто ворон, а вожак целой стаи воронов, которые, как известно, счастливы и жирны тогда, когда несчастливы другие. Одна только мысль омрачала Николая Касьяновича: он изменил своей извечной осторожности. Что если?.. Что если?..
Николай Касьянович чуть бледнел и судорожно потирал вспотевшие ладони:
— В зависимости от обстоятельств!..
Повторение пройденного
Шагая в темноте по деревянной лестнице-спуску в «Логовку», Григорий Михайлович Смирнов по привычке механически отсчитывал ступеньки: до первой площадки их должно быть двадцать семь, затем двадцать две, дальше — двадцать восемь… И в то же время он старался вспомнить: в каком журнале он читал статью, мысль о которой не оставляла его после тех резких слов: