Не могу не сделать, наконец, оговорки, давно ожидаемой чутким к правде читателем: да, к настоящим ученым, к настоящим подвижникам, как это всегда было и будет, примазываются шарлатаны, невежды, авантюристы и прочие естественные попутчики любого прогресса и новаторства; эти люди конечно же еще более осложняют борьбу за признание истинных открытий, поскольку дискредитируют сам процесс поиска.

Но вернемся к феномену, выраженному в нашем всеобщем и яростном стремлении за пределы официальной медицины, какие бы препятствия на пути к добросовестным и даже недобросовестным целителям ни возникали. Объяснять происхождение феномена только слабостью и малоэффективностью аллопатии недостаточно: у спадов и подъемов общественного интереса к неофициальным методам лечения тоже есть собственные причины, и в этом смысле процесс идет на встречных курсах, он взаимен.

Спрос тоже рождает предложение.

Увы, дорогой читатель, чем сложнее время, переживаемое людьми, государствами и миром в целом, чем больше непонятного вокруг, смутного и нестабильного, чем менее обеспечен покоем завтрашний день общества, тем больше надежд на чудо, тем сильнее тяга к необычному, жажда сверхъестественного, — наш «интерес», таким образом, есть факт из нашей собственной биографии, и валить все на медицину несправедливо.

Отметим и еще одно важное обстоятельство: спиралеобразное развитие процесса, то есть возвращение общества на каждом новом витке к хорошо забытому прошлому, к тому, что волновало когда-то наших бабушек и прадедушек. Ведь и йога уже была, и «наложение рук», и гомеопатия как панацея от всех бед, и «заговор» крови, и самовнушение с гипнозом, и лечебное голодание, и «святая» вода, настоянная на серебре, и травы, иголки, прополис, мумиё — все это по очереди входило в моду и выходило из нее, как много раз еще войдет и выйдет. К слову сказать, все это тоже не стояло на месте, а бурно развивалось, возьмите ту же рефлексотерапию — как видите, и название уже подтянули к более современному звучанию, а то «иглоукалыватели» казались похожими на «шпагоглотателей», — которая от простых иголок нынче перешла к лазерам, исполняющим, по сути дела, ту же работу, но на более высоком «научном» уровне. Менялось в связи с этим и официальное отношение к перечисленным способам и методикам: от улюлюканья до стыдливого признания с «выделением средств», как это случилось с некоторыми видами народной медицины. И заметьте, чем громче осуществлялось признание, тем скандальней получался финал, когда вновь начинали улюлюкать и закрывать с позором то, что открывали с помпой; бывало и так, что, пропагандируя «хорошо забытое», мы пользовались сначала молвой, затем переходили к помощи радио, телевидения и печати, а потом снова возвращались к молве, самым бессовестным образом сжигая то, чему поклонялись, и поклоняясь тому, что сожгли.

Пока мы живы — а пока мы живы, мы обязательно будем болеть, — медицина обречена на некоторое отставание от болезней. Причин тут много, среди них и «совершенствование» недугов, их видоизменение, возьмите ту же астму: когда-то она протекала легче и от нее, по свидетельству врачей и больных, «не умирали», чего не скажешь сегодня, когда появился тяжелый фон в виде всеобщей аллергизации, для которой, в свою очередь, тоже достаточно оснований; с другой стороны, наши знания о человеке, углубляясь, способствуют открытию все новых и новых заболеваний и форм болезней, о которых мы прежде не подозревали. Разрыв между возможностями аллопатии и потребностями в ней — величина, к сожалению, пока еще постоянная, и, коли так, не менее постоянно желание людей этот разрыв преодолеть. Потому-то мы и обречены на контакт с разного рода неофициальными врачевателями, хотя и знаем заранее, что среди них непременно будут и настоящие, и мнимые, и гении, и невежды, которым тем не менее суждено заполнить вакуум.

Отсюда вытекает наша главная и, насколько я понимаю, единственная задача: нет, не запрещать поиск в принципе, не «закрывать» поголовно все предложения, а научиться быстро и надежно распознавать их суть, чтобы отделять рациональное от лишенного смысла, полезное от вредного, чтобы отделять, как говорят в таких случаях, зерна от плевел.

Тут же оговорюсь, что вышесказанное является всего лишь благим пожеланием, так как чрезвычайно трудно реализуется на практике, мы должны это отчетливо понимать. Я призываю, таким образом, не столько к достижению цели, сколько к движению на пути к ней, тем более что я сам отделять зерна от плевел не только не умею, но умел бы, ни за какие пряники не взялся, чтобы стопроцентно исключить возможность ошибки как в ту, так и в другую сторону. На данном этапе моего развития — или, возможно, развития моей болезни — я избрал критерием полезности того или иного способа лечения, как бы это лучше сформулировать, его полезность лично для меня, и вряд ли кто из читателей может посоветовать другой критерий. Пробуя все подряд и так же подряд нарываясь на неудачи, я тем не менее мог с уверенностью сказать только то, что данный способ лично мне не подходит, но избегал вывода о том, что он негоден вовсе. Больше того, убедившись в бесполезности способа для себя, я немедленно рекомендовал его товарищам по несчастью, с которыми успел завести знакомство, как, впрочем, и они мне что-то рекомендовали, исходя из старой врачебной истины: сколько больных, столько форм и течений болезни, — а вдруг кому-то поможет!

Четырежды я побывал в руках иглоукалывателей, мне даже делали прижигание акупунктурных точек — последний крик иглотерапевтической моды! — но маленькие шрамы на руках и ногах остались, а толку, увы, так и не было. Я пробовал лечебное голодание, месяцами сидел на жестокой диете. Наконец, прошел полный курс десенсибилизации. (Об этом лечении, поразительно актуальном для всей нашей жизни, скажу чуть подробней. Дело в том, что у больных бронхиальной астмой иногда удается выявить аллергены, вызывающие приступы удушья, хотя методика выявления столь несовершенна и приблизительна, что я сомневаюсь в достоверности результата. Короче говоря, моим аллергеном — думаю, ошибочно — назвали домашнюю пыль, чаще всего гнездящуюся в мягкой мебели и в коврах. Эту пыль, особым образом разведенную, с помощью инъекций стали вводить мне под кожу, постепенно увеличивая дозу и концентрацию, чтобы в конце концов я привык к своему злейшему врагу, смирился с ним, к нему приспособился, потому что борьба совершенно бессмысленна и бесполезна. Я тогда же не удержался и начал писать пьесу про десенсибилизацию, назвав ее «Весь вечер на ковре» и надеясь изложить в ней бытовую драму простого человека: он заболевает астмой из-за ковра с домашнею пылью, счастливо купленного его женой после многолетнего стояния в очереди, а по сути дела, пьеса должна затронуть проблему конформизма, ставшего чуть ли не единственным и самым надежным способом выживания в этом скверном мире, где борьба бесполезна и обречена. Только вот не знаю, когда закончу писать, потому что болезнь, хоть и подарила тему, мешает работать.)

То был странный и трудный период в моей жизни, когда я пустился во все тяжкие, лишь бы освободиться от недуга, не считаясь ни с расстояниями, ни с физическими и моральными тратами. Я вышел, можно сказать, на медицинскую панель и стал отдаваться всем и каждому, кто манил меня пальцем, пользуя по нескольку методов лечения одновременно, и если бы ко мне в конечном итоге вернулось здоровье, я совершенно искренне не знал бы, «от кого». К сожалению, все эти методы и препараты не только не дали мне облегчения, но общими усилиями трижды вогнали в так называемый «статус астматикус», из которого пришлось выходить с помощью реанимации, — как тут не вспомнить знаменитую фразу, иногда произносимую веселыми, но циничными врачами: «Будем лечить или пусть живет?» Чехову, кажется, принадлежит мысль о том, что, если человеку предлагают много разных лекарств, это значит, что его болезнь неизлечима.

Но разве я мог с этим смириться?

Мое страстное желание «выскочить» из болезни поставило меня лицом к лицу с экстрасенсами, олицетворяющими самое модное и перспективное направление из числа официально не признанных медициной.

И вот она, «святая святых», — комната, на пороге которой, если помнит читатель, я остановился в ожидании чуда. Это было обыкновенное жилое помещение: диван, пара кресел, платяной шкаф, торшер, сервант, цветной телевизор, долженствующий, кстати, сыграть в моем рассказе особую роль, два портрета хозяев на стене, фотографии, аккуратно разложенные под стеклом письменного стола, запах кофе, идущий с кухни, и множество прочих подробностей быта, которые все еще хранили тепло живущих здесь людей. Тем более странным и непривычным в сочетании со всем этим выглядело вокзальное скопление явно чужого, постороннего народа, бесцеремонно стоящего вдоль стен в один, в два и даже в три ряда, тесно сидящего на диване, на подоконнике, в креслах, на ручках кресел, на белых кухонных табуретках с ввинченными черными ножками и на корточках перед теми, кто сидел на диване и на подоконнике. Я не считал, но по первому впечатлению здесь было человек сорок — пятьдесят, при этом взгляды всех без исключения были обращены на середину комнаты, где Диной Джанелидзе совершалось главное таинство.

Пора признаться, что я пришел на первый сеанс не один, а в сопровождении жены и ее приятельницы, на что, правда, были свои причины, о которых ниже. Скажу, однако, что никого это обстоятельство не огорчило и не обрадовало, потому что в комнате нас уже совсем никто не замечал, как будто мы были в шапках-невидимках; никто, добавлю, кроме Дины Джанелидзе, которая, не прекращая процесса лечения какого-то человека, сидящего перед ней на табуретке, бросила на меня и моих спутниц короткий пронизывающий взгляд, потом вдруг улыбнулась домашней улыбкой и устало, я бы даже сказал — буднично, произнесла: «Устраивайтесь где-нибудь и подождите» — с очень заметным кавказским акцентом. И уж совсем неожиданно протянула мне тонкую руку, то ли для пожатия, то ли для поцелуя, я не стал гадать и отважился на поцелуй, что, вероятно, было неуместно или, по крайней мере, негигиенично, поскольку именно этой рукой Дина делала пассы в районе больного органа пациента. Никто тем не менее не засмеялся, никакой реакции на мой поступок вообще не последовало, и только Дина вновь вскинула брови.