4 дек. Вчера я дал Дару прочесть рукопись своих «Встреч с Пастернаком». Он сказал, что задержит ее на несколько дней, так как у него сейчас много работы, но уже утром стал меня благодарить и хвалить, сказав, что прочел 110 страниц ночью залпом.

<…> Наговорил он мне множество самых лестных слов. Он считает, что пройдет не очень много времени и рукопись эта будет напечатана. Не знаю.

5 дек. [Оттен советует АКГ самому ставить «Зеленую карету»]

Вот уж чего мне не хочется. Я тускнею и вяну, как только попадаю на Ленфильм, и уже через пять минут начинаю придумывать предлог, чтобы скорее оттуда уйти.

В «Кино-неделе» вчера напечатана такая заметка: [вклеена заметка под рубрикой «Заглянем в сценарный портфель „Ленфильма”»] «…перенести на экран трогательную историю отношений молодого Некрасова и талантливой петербургской актрисы Асенковой. Фильм, задуманный как мелодрама в высоком смысле этого слова, будет называться „Зеленая карета”». [далее продолжение подневной записи АКГ]

Это первая заметочка в прессе о моем сценарии.

Почему он назван «мелодрамой» — неизвестно.

Прогулки и разговоры с Даром.

8 дек. <…> Эмму утвердили на роль Крупской.

11 дек. Тепло, тает, гололед, низкое давление.

Плохое самочувствие, болит голова, бессонница.

Вечером сижу у Дара в комнате. Пьем заваренный им крепчайший чай, курим трубки и разговариваем часа 3 подряд обо всем на свете. Его рассказы о ленингр. писателях. Бергольц трагически, безостановочно пьет, опустилась, у нее психоз сексуальный, по его мнению, она задним числом пишет свои как бы «тюремные стихи». Он считает, что это неправда, что она начала пить после тюрьмы и гибели ребенка. Она пила с юности, с брака с Корниловым. Тогда все вокруг пили. Дав[ид] Як[овлевич] был членом кружка «Смена», где все они начинали, и тоже пил. Корнилов был раздут, он не[к]ультурен, темен, явно стилизовал себя под Есенина и пить начал для этого, а потом втянулся. Подвальный кабачок на углу Невского и канала Грибоедова наискосок от Дома книги, где всегда сидел Корнилов с собутыльниками. <…>

13 дек. <…> Вчера снова до пол-второго разговаривали с Даром в его комнате. <…>

Третьего дня в «Лит. России» интересные, хотя и «высветленные» воспоминания о Павле Васильеве. Оказывается, он погиб (был расстрелян, или, как еще говорили, забит при допросе) как раз 16 июля 1937 года, в тот самый день, который я так хорошо помню, когда арестовали Леву[177].

Дописал несколько страниц к «Пастернаку». <…>

Рассказы о том, что Мао Дзе Дун по предписанию врачей и в интересах долголетия своего спит три дня в неделю (его усыпляют), кроме нормального ежедневного сна. Его женили на молодой девушке. <…>

Живущая тут Нат[алья] Давыдова рассказывает, что у ее мужа А. Рыбакова[178] цензура запретила роман, который должен был идти в «Новом мире». Зато цензура разрешила поэму Евтушенко о Братской ГЭС, которая пойдет в № 1 «Юности».

14 дек. <…> Целый день работаю. «Пастернак». Надоело, но надо закончить, чтобы не возвращаться. Будет страниц около 140, наверно. А было 108 в первом варианте. <…>

Вчера вечером снова пили чай с Даром у него в комнате. Он прочитал книжку Вс. Багрицкого и просил рассказать о нем. Надо бы записать это — подлинную историю Севы Баргицкого[179].

Утром в столовую пришел директор Дома и сказал мне, что ему звонили из Лен-да и разрешили мне продлить путевку до 10 янв.

16 дек. Ночевал в Ленинграде. <…>

Приехал очень рано утром [в Комарово] и еще успел к завтраку. <…>

Вчера здесь появилась В. Ф. Панова. Она симпатична и со мной очень мила, но еще не совсем раскусил ее. Говорит обо всем свободно (раньше сказали бы «смело»). <…>

Просмотрел отдельное, только что вышедшее издание воспоминаний генерала Горбатова[180]. Текст их заметно отличается от журнального. В части «лагерной» есть интересные дополнения. <…>

Дар нынче уехал в город, а мы (наш стол): Панова, Ивин (Левин) и двое киношников — муж и жена со студии Научно-попул. фильмов долго разговаривали после ужина.

17 дек. <…> Рассказ Пановой о домработницах. Похоже, что в этом союзе мужчина она, а не Д. Я. Ее же рассказ о стукачах.

<…> Узнал, что умер Иосиф Ильич Юзовский[181]. Анне Андреевне в Италии вручили премию и избрали доктором в Оксфорде. <…>

С Юзовским я никогда не мог подружиться, хотя он хорошо относился ко мне. В нем был нарцисцизм, он не умел слушать никого, кроме себя. В 33–34 году он печатал меня в «Литгазете», где заведовал отделом театра <…>. Не забуду его рассказ о гибели брата и роли в этом Г. Ф. Александрова[182]. Про него говорили, что он морфинист. С женщинами у него тоже что-то не очень получалось. <…> Он был, в сущности, не критик, а фельетонист: способности к объективному суждению у него не было. Почему вдруг он стал истолкователем Горького? <…>

18 дек. <…>

После ужина вчера же сидели с В. Ф. Пановой и Д. Я. Даром у них за чаем и говорили. Опять — то же — с чего бы ни начался разговор в определенном кругу, он неизбежно приходит к событиям 37 года. Оказывается, ее первый муж сидел в тридцатых годах и осенью 36 г. она ездила к нему на свидание в Соловки. <…>

Д. Я. получил письмо от Л. К. Чуковской. Дело о Бродском опять повернулось в худшую для него сторону: будто бы Копелев был в ЦК с какими-то новыми письмами и был там холодно встречен.