Ника с трудом уяснила себе логику бывшего вояки. Складывалось впечатление, что логика и Грек – две большие разницы, как говорят в Одессе. Одно она осознала совершенно точно, предупреждение – это плохо. А два предупреждения – очень плохо. О трех, наверное, и заикаться не стоило. Это наверняка было в своде тех правил, о которых полдня бубнил Грек. Девушка решила на досуге поинтересоваться у Макса – он казался ей самым здравомыслящим – все ли правила так безобидны, что в конечном итоге предполагали лишь отправку домой, или за нарушение некоторых полагался расстрел на месте.

Стояла кромешная тьма. Грек не спешил включать фонарик. Как он умудрялся видеть в темноте, осталось для остальных загадкой. Он шел первым и шел напролом. Нимало не заботясь о том, что колючие ветви, отведенные его рукой, били кого-то по лицу. А поскольку следом двигалась Ника, ей доставалось больше всех.

Ожидание смертельной опасности, всех этих слепых собак, снорков, кровососов, контролеров, постепенно сменила усталость. Зона хранила нейтралитет. Потрескивали сучья под ногами, порывы ветра студили разгоряченные лица. Было так, словно граница еще впереди.

Ника думала об одном: как бы не потерять из вида проводника. В отличие от новобранцев, он двигался значительно тише и если бы не ветви, по-прежнему периодически хлеставшие по лицу, была опасность отстать в темноте всерьез и надолго. Девушка старалась идти за Греком след в след.

Старалась, старалась и перестаралась.

С размаху ткнувшись лбом в крепкую спину, девушка заслужила еще один весьма ощутимый удар – на этот раз локтем в бок. Проводник обошелся без предупреждения, и она была ему за это благодарна. И еще за то, что неожиданно среди тьмы обнаружилась заброшенная сторожка – полуразвалившаяся, с дверью, повисшей на одной верхней петле, с осколками стекла, торчащими из развороченной оконной рамы.

– Ты, – Грек ткнул пальцем Максу в грудь, после того, как они вошли внутрь сторожки. – Первый. Краб следующий. Потом Очкарик. Меня будить в пять тридцать. Подозрительный шум – тоже. Но зарубите на носу, шум должен быть очень подозрительным, иначе пеняйте на себя. Отбой.

Подозрительный… Что такое это "подозрительный шум" и как определить, когда он переходит в стадию "очень"?

С этой мыслью Ника опустилась на дощатый пол, стянула рюкзак, ткнулась в него головой. Коротко подстриженные волосы кололись, и она подумала, что не уснет.

В следующее мгновение бок заныл от сильного удара.

– Твоя очередь, – зло, словно она была во всем виновата, сказал Краб.

Девушка села, заключив в тесные объятья автомат. Все было так, как будто она не спала: только снаружи доносились странные звуки. Словно большая тварь чавкала, пережевывая остатки пищи.

– Эй, Краб, – шепотом позвала она. – Это так надо?

Ответом стало молчание. В конце концов, если они все тут сдохнут, во всем будет виноват Краб. Он наверняка слышал те же звуки.

Постепенно Ника успокоилась: нет ничего лучшего для успокоения, чем свалить вину на другого.

Потекло время. Темнота оставалась кромешной. В выбитых окнах не было видно ни зги. Зато тишина осталась в прошлом. Ночь полнилась звуками. Чавканье усиливалось, окружало со всех сторон хлипкую сторожку. Казалось, девушка тонет в этих звуках, постепенно погружаясь в них, как в трясину.

Ника прижимала к груди автомат, убеждая себя в том, что непрошенного гостя – если кому-нибудь придет в голову сунуться в сторожку – она если и не увидит, то, по крайней мере, почувствует. Минута проходила за минутой. Однако свирепая Зона, о которой столько говорили сталкеры, не спешила проявлять буйный нрав.

Сжимая в руках нагревшийся от тепла ее рук автоматный магазин, она чуть было машинально его не отстегнула. Она вспомнила, как целую жизнь назад, она училась в школе в районном центре. Военрук, оставшийся не у дел, от нечего делать учил ее собирать и разбирать автомат. Вот тогда она и почувствовала необъяснимое влечение к оружию, ко все этим затворным рамам, ствольным коробкам, ударникам. Сколько там времени ей требовалось, чтобы разобрать и собрать АКМ? Десять секунд, пятнадцать? Память не сохранила. Зато Ника отлично помнила, как легко проделывала это с закрытыми глазами. В поселковой школе не осталось мальчишек подросткового возраста, поэтому Василий Петрович чувствовал себя незаменимым, отвечая на проявленный к оружию интерес. Даже если интерес проявила девчонка. А уж верхом блаженства было упросить военрука сходить в лес пострелять. Еще каких-нибудь лет десять назад, в лес на стрельбища водили учеников выпускных классов. Правда, их уделом были винтовки. Но Рубикон для Василия Петровича был перейден. Вскоре, списанный старенький автомат снова познал радость стрельбы.

Ника сидела на холодном полу, и холод проникал внутрь. Наверное, следовало подложить под задницу рюкзак, но она плевать хотела на простуду. Все равно там, внутри, беречь стало нечего. Все, что можно было беречь, осталось в эмалированном тазу того хирурга, который повторно зашивал ей рваную рану промежности. В ту ночь Ника умерла как женщина. И теперь внутри царил такой же холод, как снаружи.

Девушка оставила в покое автомат, когда часы с люминесцентным покрытием показали пять тридцать. Разжала онемевшие пальцы и выпрямила усталую спину. Она не успела прикоснуться к проводнику, как он открыл глаза.