– Вы тоже не принимаете душ прежде чем выносить решения, - отметил он.
– Вы казнили Дали Ндреу и Лири Гега. Мы считаем тяжелой, очень тяжелой ошибкой подобный акт.

– По поводу этих агентов, - сказал я, - мы говорили с вами и раньше, но тем не менее, если хотите, могу привести здесь бесчисленные подробности об их антипартийной и антиалбанской деятельности. Они все время действовали в ущерб нашей стране.

– - Все равно! Все равно!
– воскликнул Хрущев.
– Не следовало так сурово наказать их. Югославы пришли в ярость.

– Еще бы, они были их верными агентами, - сказал я и заметил, что решение нашего суда взбесило Хрущева не меньше югославов.

– Узнав, что вы намеревались предпринять, мы дали нашему послу в Тиране, Крылову, срочную радиограмму, в которой говорили ему о необходимости обязательно отменить данное решение вашего суда. Видимо, вы не вняли ему. Это был наш приказ.

– Я впервые слышу и удивляюсь тому, что вами был отдан такой приказ, отметил я, стараясь подавить в себе гнев.
– Но вам следовало бы знать, что во время судебного процесса была целиком и полностью доказана преступная деятельность этих опасных агентов. Наш народ не простил бы нам терпимости к ним. Мы не гладим врагов по голове, а наказываем их по заслугам, согласно проголосованным народом законам.

Но Хрущев места себе не находил.

– После выступления Тито в Пуле, - вставил Пономарев, - мы направили Крылову радиограмму, в которой давали ему указание советовать вам хранить хладнокровие, отвечая Тито, так как мы тоже собирались написать статью, и чтоб не получилось так, будто все это подстроено. В ней мы также указывали ему, что вам следовало предпринять в отношении Дали Ндреу и Лири Гега.

– О статье он сообщил нам, - ответил я, - но мы не могли не дать ответа Тито, поэтому и написали ( Речь идет о статье, опубликованной в газете "Зери и популлыт" 23 ноября 1956 года, "По поводу речи, произнесенной в последнее время Иосипом Броз Тито".[)]. Что же касается Дали Ндреу и. Лири Гега, то мне известно, что ваш посол осведомился о них после их ареста и мы говорили ему о деятельности этих агентов. Никакого приказа он упомянуть не упомянул, и правильно поступил. Но, и если бы он передал нам его, мы ни в коем случае не могли идти наперекор решению народного правосудия.

– Наш посол, - сказал Хрущев, обращаясь к своим товарищам, - своего долга не выполнил. Этот шаг следовало пресечь.

Этот человек всегда открыто брал под защиту наших врагов, представляя себе Албанию, как страну, где нужно было исполнять его приказы, а не законы нашего государства. Помню, однажды он говорит мне:

– Я получил от некоего Панайота Пляку письмо, в котором он просит меня выручить его.

– Вы знаете этого человека?
– спросил я. (Мне было известно, что он прекрасно знал убежавшего в Югославию изменника, агента югославов Панайота Пляку, который просил, чтобы его приняли в Советский Союз.)

– Нет, - ответил мне Хрущев, - я его не знаю.

Он лгал.

– Это изменник, - говорю я ему, - и, если вы примете его в вашу страну, нашей дружбе с вами придет конец. В случае, если примете его, то вы должны передать его нам, чтобы мы повесили его на площади.

– Вы подобно Сталину, который убивал людей, - сказал Хрущев.

– Сталин убивал предателей, мы также именно их убиваем, - добавил я.

Не найдя другого выхода, он отступил. Он еще надеялся подчинить нас себе иными средствами и путями. Излив все, что у него было, он замолчал, положил руки на стол, сбавил резкий тон и опять пустился в "советы".

Тактике "кнута" наступил конец: Хрущев снова подал "калач" на стол переговоров.

– Поймите же нас, товарищи, - сказал он, - мы разговариваем так только с вами, так как сильно вас любим, вы в наших сердцах, - и т.д. и т.п. И после всего этого сделал жест "щедрости": освободил нас от выплаты кредитов, предоставленных до конца 1955 года Советским Союзом нашей стране для ее хозяйственного и культурного развития. Мы, конечно, поблагодарили их, поблагодарили в первую очередь советский рабочий класс и братский советский народ за эту помощь маленькой, но мужественной, трудолюбивой и несгибаемой стране. Тем не менее, все мы раскусили "мотивы" этой "щедрости" Хрущева. Он хотел "задобрить" нас, кое-как смягчить напряженную обстановку, сложившуюся во время переговоров, хотел разубедить нас этой "помощью", которая была для Хрущева не помощью, а подачкой, приманкой, посредством которой он старался обмануть и подчинить нас. Но вскоре он убедился, что мы из тех, кто готов и травой питаться, но ему и никакому другому изменнику не подчиниться.

Несколько дней спустя после жеста "щедрости" Хрущев дал в честь нашей делегации большой ужин, на который пригласил и Мичуновича. Увидев его где-то в конце зала, он позвал его:

– Иди сюда! Чего ты поодаль сидишь!? Он представил нас друг другу и сказал, улыбаясь:

– Договоритесь сами!
– и отошел со стаканом в руке, чтобы дать нам "договориться". Мы поссорились.

Я пересчитал Мичуновичу все сказанное Хрущеву на встрече и отметил:

– Мы проявляли готовность и готовы и теперь улучшить государственные отношения с вами и прилагали к этому все усилия, но вы должны окончательно отказаться от антиалбанской деятельности.

– Вы называете нас ревизионистами, - сказал Мичунович.
– Как же вы можете поддерживать отношения с ревизионистами?

– Нет, - ответил я, - с ревизионистами мы никогда отношений поддерживать не будем, но я говорю о государственных отношениях. Такие отношения мы можем и должны иметь. Что касается существующих между нами идеологических противоречий, то вы должны уяснить себе, что мы ни в коем случае не откажемся от борьбы против оппортунизма и против ревизии марксизма-ленинизма.

– Когда вы говорите против ревизионизма, вы имеете в виду нас, - сказал Мичу-нович.