Клавдия Никодимовна. Ты хочешь сказать… что он ушел? Совсем? Навсегда?

Злата. Да… Он ушел совсем.

Клавдия Никодимовна. Совсем… (Пауза.) А, да бог с ним. И забудь его, моя королевна, моя красавица. Теперь таких, как он, ты встретишь много.

Злата. Ты не знаешь его телефона в общежитии? (Бросается к телефону.)

Клавдия Никодимовна. У меня записан. Вот. А что ты хочешь ему сказать?

Злата. Все.

Клавдия Никодимовна. И правильно. Скажи все, что о нем думаешь, деточка.

Злата. Это общежитие? Мне, пожалуйста, попросите Красавина Олега из двадцать пятой комнаты. Олег? Это я, Злата! Олег, вернись, пожалуйста, я прошу тебя, мы еще поговорим, я прошу тебя! (Становится на колени.) Приходи ко мне, ты можешь встречаться с ней, с этой Анной, я не обижусь, я совсем не обижусь. Да и она не обидится… ну, хоть потихоньку…

Клавдия Никодимовна. Не надо, не унижайся перед ним, не унижайся. Ты же красавица теперь, ты должна знать себе цену, доченька, я не могу на тебя смотреть, у меня сердце сжимается, как пустой мяч…

Злата. Уезжаешь? Можно, я поеду на вокзал тебя провожу? (Начинает плакать.) Ну позволь, пожалуйста, я все буду делать, как ты хочешь, позволь, пожалуйста, позволь, я прошу тебя, прошу, прошу… (Рыдает.) Повесил трубку. (Ложится на кровать и рыдает.)

Клавдия Никодимовна. День-то у нас сегодня замечательный, чтобы реветь. Оставь, оставь свои слезы, Злата. Не хотела я тебе говорить, может быть, я сама во всем виновата. Но ведь не любил он тебя, никогда не любил.

Злата. Любил!

Клавдия Никодимовна. Ох, нет, Златочка, не любил. Восемнадцать лет назад мела я улицу, а тебе восемь месяцев было, я тебя только от груди отняла… Весна была, с крыш сосульки падать начали. Ну я и завезла тебя во дворик, чтобы не зашибло сосулькой… И вдруг машина пронеслась мимо, и в ней — мне мой золотобородый померещился. Бросила я метлу, схватила такси и, как была в переднике, догонять понеслась, ну да ясное дело — не он это был… Вернулась я во дворик, где коляску поставила — батюшки, а она вся в огне! И ты кричишь в ней тихо-тихо, верещишь так, почти неслышно. Ну, я схватила тебя, а пеленки-то уж горят, и одеяльце, дальше — «скорая помощь», больницы, пятьдесят процентов ожога. Ну, врачи хорошие попались, с сердцем, выходили тебя, только ожог на лице остался. Маленькая ты была, операции без наркоза могла и не перенести. Шесть лет мы с тобой по больницам шатались.

Злата. Да ты мне говорила все, мама, только ты забыла, ведь не в скверике пожар был, а дома.

Клавдия Никодимовна. Да я-то ничего не забыла. В пустынном дворике пожар был.

Злата. А зачем мне говорила, что дома?

Клавдия Никодимовна. А чтобы зла с малолетства ты на людей не держала. Ведь она, коляска-то, не сама загорелась — подожгли ее.

Злата. Подожгли?

Клавдия Никодимовна. Да. Подожгли. Трое мальчишек неладных. Одному, старшему, Гене Ползунову — девять лет было, Александру Волкову — шесть с половиной, а Олегу Красавину — восемь исполнилось. (Пауза.) Суд потом был. Родители у всех важные были: завуч школы, доктор наук да музыкантша. Адвокатов взяли, адвокаты говорили, что с мальчиков чего взять — несмышленые они, дескать, а я им говорю — как это в десять лет несмышленые? В десять лет человек знает, что и кошку за хвост плохо дернуть, а уж чтобы как картошку поджарить младенца — это он уж в четыре года обязан знать, значит, родители так воспитали, не вложили ничего доброго, родителей и судить надо, а детей — в колонию, раз у них в десять лет такие задатки, чтобы живое спичками жечь. Только не послушал меня суд — адвокаты у тех языкастые были. Присудили нам за такое с тобой несчастье — смешно сказать — по восемь рублей от каждого виновного родителя пожизненно на усиленное тебе питание. Хотела я им деньги их проклятущие назад швырнуть, да подумала: судья решит, что я больше клянчу, и потом, наказанием дела все равно не исправишь… Так и махнула рукой. А деньги брала, на полдачки копила, думала, в твоем положении лишнее имущество тебе не помешает, их тебе и дала — твои деньги. Теперь отдадим — пусть радуются. Теперь нам и полдачки не нужно, так припеваючи заживем. Только и с деньгами они меня замучили — до сих пор Красавин-отец по судам таскается, дескать, гуляю я на его деньги, дескать, спекулирую на твоем уродстве, всё эти восемь рублей вернуть себе хочет. Я бы вернула, так ведь суд не позволяет — тебя на экспертизу требует, а я сказала, не дозволяю больше экспертиз никаких. Намучила дочку.

Злата. Так Олег… Он ведь не требует вернуть эти восемь рублей… он ведь так… по любви, наверное…

Клавдия Никодимовна. Ох, дочка, да какая тут любовь… Гордыня одна, гордыня. Слушал он, видно, слушал скандалы в доме из-за грошей, и тошно ему стало. Сбежал он из дома. А к тому времени совесть его заела, а может, и товарищи — ведь изуродовал он тогда в свои восемь лет девочку. Вот и решил вину свою искупить — всем назло. Жениться на тебе. Дескать, вот какой я великодушный, женюсь на уродке. Сам изуродовал — сам и женюсь. А теперь женись он на тебе, чем он может похвалиться? Красавица девушка — всякий женится. Отчего теперь не жениться? Вот ему и не надо стало. Не любил он тебя, неладный. Никогда не любил.

Злата. Замолчи! Замолчи, скверная! Ты — ведьма! У тебя одна гадость в голове. Словно… змеи шипят! Любил он меня! Тогда на кладбище на скамейке любил! У мраморной девушки любил! Я знаю! Я знаю!

Клавдия Никодимовна. Успокойся, доченька, что ты. Может, и любил когда, тебе видней. К примеру, мой геолог меня любил, хоть и исчез навсегда, кто знает, что с ним случилось, а только в ту ночь он меня любил. Любил… не любил — это, верно, только сама женщина сказать может. Ну, тесто-то подошло. Пирог с черникой сделаю, винца выпьем по случаю возвращения и гулять в парк пойдем — то-то знакомые все удивятся. Только мой тебе совет: не звони ему больше, не унижайся перед ним — это бесполезно. Что держать ветер в поле? Вот пошла бы я за своим геологом на все четыре стороны — может, и нашла бы, да что было бы толку, раз сам он меня не нашел? (Уходит.)

З л а т а берет спички, медленно зажигает все тридцать две свечи. Долго смотрит на свет. Потом убирает волосы и начинает медленно приближать лицо к огню. Свет гаснет. В темноте слышен отчаянный крик боли: «Мама, мама, лицо жжет, лицо как жжет, лицо, лицо!..»

Конец

О Марианне Яблонской

Через мою жизнь Марианна Яблонская прошла как странное и печальное видение, вглядеться в которое я не успел, не сумел. В ее родном Ленинграде мы не встречались, хотя у нас было множество общих друзей, не довелось мне увидеть ее и на сцене. И в Москве, куда она переехала, актриса и режиссер Яблонская осталась мне неизвестной. Я слышал о ее удаче в роли Негиной («Таланты и поклонники») на сцене Театра им. Маяковского, но в ту пору я испытывал резкое охлаждение к сценическому искусству. Познакомился я с Яблонской как с начинающей писательницей.