Шрифт:
И о чудо! Наступила тишина. Обе опустили руки и удивлённо взглянули на меня.
– Ох, госпожа Женевьев, она ж последний стыд потеряла – в ваших вещах рыться, - вздохнула Марьюшка.
– Успокойся, мы уже здесь, и сейчас спросим, что она забыла в моём сундуке.
– Вас кто покусал, оглашенные? – с улицы зашла Пелагея.
– Да вот она, - раздражённо бросила Марья. – Ничего, мы тут сейчас сами справимся.
– Ну, глядите. Обед уж скоро, - пожала Пелагея плечами и вышла.
А я закрыла за ней дверь.
– Госпожа Трезон, извольте объясниться, - я села на лавку. – Что вы хотели найти в моих вещах?
– То, что вы украли, - прошипела та.
Я недоумённо посмотрела на Марью – ещё и это?
– И что же я украла, расскажите-ка. Я-то, понимаете ли, не припомню такого факта, но вы ж лучше меня всё про меня знаете, - ну не могла я не усмехнуться, не могла.
– Уж конечно, не припомните, - она никак не могла успокоиться.
Чепец улетел под лавку, волосы всклокочены, рубаха выбилась из-под жилетика и из-под пояса юбки, косынка на шее повернулась задом наперёд. Ох, старалась, да ещё торопилась, поняла я – она ж не могла знать, когда я мы с Марьей вернёмся. И так злобно смотрит, что того и гляди – укусит. А прививок от бешенства у них тут нет, хмыкнула я про себя.
– Госпожа Трезон, извольте привести себя в приличный вид и отвечать, - сказала я, как могла сурово.
– Его высокопреосвященство повелел мне, - повела она носом.
– Что именно, позвольте узнать? Рыться в моих чулках?
Трезон поджала губу – как будто ей самой это рытьё в чулках было неприятно, но она героически с этой неприязнью боролась и победила. А тут мы.
– Его высокопреосвященство имеет сведения о том, что вы вынесли из королевской сокровищницы, - она смотрела, злобно сощурившись.
– И что же я оттуда вынесла? Носок? Чулок? Нижнюю рубашку? – я тоже умею злобно щуриться. – Ерунду вы затеяли, госпожа Трезон. Сейчас вы отойдёте от сундука, встанете к стене, и Мари посмотрит, что у вас в карманах передника, в лифе и где там ещё. Извините, я вам не доверяю.
А Марья уж всяко лучше меня знает, что было в тех сундуках, и если что-то вдруг пропадёт – увидит, и любую вещь Женевьевы у Трезонихи тоже опознает. И она вполне себе горит желанием мести – и правильно, нечего своими лапами чужие вещи трогать.
– Да, госпожа Женевьев! – с готовностью кивнула Марья.
Я думала, придётся орать, приказывать или вовсе держать Трезон, чтоб не вырывалась и позволила себя обыскать. А она только вздохнула и стояла, ловила воздух разинутым ртом, пока Марья ловко её обыскала.
– Ничего нет, госпожа Женевьев. Наверное, не нашла, что она там искала. Или не искала, а просто прикинулась, а на самом деле хотела что-то украсть сама!
– Не смей так говорить обо мне! Я не воровка! – придавлено пискнула Трезон.
– Так и я не воровка, - пожала я плечами. – Я что-то украла у вас?
И смотрю на неё, как на проштрафившегося прораба или накосячившего поставщика.
– Нет, - пробормотала та.
– Мне были предъявлены обвинения в воровстве, их подтвердил суд и у вас на руках есть приговор суда?
– Нет.
– В таком случае, то, чем вы тут сейчас занимаетесь, госпожа Трезон, называется – оговор и клевета. Мари, можно ли наказать человека за клевету?
– Да хоть за что можно, - радостно сообщила Марья. – Вы можете сказать, что у вас был какой-нибудь перстень от отца или мужа, а теперь нет, и пусть она как хочет, так и доказывает, что не виновата!
Трезон сопела и бледнела – о такой возможности она не подумала, кажется.
– Так, я вижу, вы понимаете, что клевета – оружие обоюдоострое. Вы видели меня, выходящей с мешком из королевской сокровищницы? – спросила я как могла строго.
– Нет, - прошептала та.
– Вот, а я видела, как вы рылись в моём сундуке. Вопросы? Выводы? Знаете, что-то я не уверена, что в этих благословенных местах очень строго соблюдают закон. Тут, скорее, закон будет от того, кто сильнее. Так вот, запомните. Ещё раз увижу хоть что-то подобное – пеняйте на себя. Полетите в воду, свернёте шею в лесу, или что тут ещё бывает.
О нет, я не собиралась толкать её в воду собственноручно, только напугала. Но она побледнела ещё сильнее, даже посерела, наверное – представила. И наверное, за долгую дорогу бедняга Женевьев от неё настрадалась.
– Но… но… его высокопреосвященство… он сказал мне…
Тьфу ты, ещё и барахтается. И надеется выплыть.
– Может быть, у вас есть от него бумага, от того преосвященства? – усмехнулась я. – Что-то вроде «всё, что сделано подателем сего, сделано по моему приказу и на благо государства», - так было в знаменитой книге детства, кажется?