– Анри, дома неладно. Я сам не знаю, для чего вам об этом говорю, вы всё равно не сможете вернуться и что-либо сделать. Но – от странной болезни скончался принц Франсуа, третьего дня. Признали отравление, но никто не смог назвать яд. Он был самой мощной и сильной опорой трона, он умел говорить и с третьим сословием в парламенте, и с чернью на улицах, и с простецами, и с магами. И защититься тоже умел, и защитить, в случае чего. Его величество Луи, да продлит господь его дни, не способен ни на что из названного. На улицах толпы недовольных, парламент требует больше прав, его величество не готов говорить с депутатами и предоставлять им какие бы то ни было дополнительные права кроме тех, что они уже имеют, даже если они думают, что им этого не достаточно.

Вообще, что-то такое и начиналось накануне отъезда Анри сюда – беспорядки в столице, изменнические речи в парламенте. Но тогда у короля имелся младший брат принц Франсуа, который мог и в парламенте сказать, и толпу на улице разогнать, не прибегая к пушкам. А теперь, выходит, нет. Но Анри в самом деле не имеет возможностей для возвращения. Если он попросит завтра увезти его отсюда, его, конечно, увезут. Хоть Васильчиков, хоть Вороны, хоть кто-то другой. И путешествие займёт… сколько? Полгода? Год?

– Подумайте, как открыть сюда двусторонний портал, - сказал Анри герцогу де Локу. Должны быть возможности. Пока же…

Он отчитался о том, что произошло на вверенной ему территории за два месяца. Как занимались обустройством, как привели в себя личный состав, как бились с нежитью.

– Тёмная тварь? – оживился учёный академик. – Настоящая тёмная тварь? Вы очень рисковали, господин герцог.

Герцог де Монтадор может быть и рисковал, но генерал франкийской армии и обученный боевой маг просто делал свою работу, он так и сказал.

– И тёмной тварью была уведена госпожа Ортанс Трезон, присланная сюда его высокопреосвященством Флери разом с маркизой дю Трамбле. Больше среди подданных его величества жертв нет.

– Его высокопреосвященство тоже отдал богу душу не так давно, - сообщил герцог. – Никто не знает, для чего ему была та Трезон, кажется, её муж и сыновья – казнённые преступники.

– Она тут ходила по деревне и везде совала нос, и, кажется, порочила перед местными маркизу, а маркиза успешно от неё отбивалась.

– А что маркиза? – тут же откликнулся де Лок. – Жива?

– Вполне, - кивнул Анри. – Обустраивает дом, оставшийся от графа Ренара. Позвала половину деревни на новоселье.

– Эта везде выйдет сухой из воды, - кивнул герцог. – Удивительно живучая особа!

Из воды, к слову, маркизу он, было дело, достал вполне мокрой. Но кому до того есть дело? И Анри не стал говорить, что маркиза ещё и с частью местной нежити договорилась. Слишком уж неправдоподобно сейчас всё это звучало – нежить, тёмные твари. Само по себе – очень даже, а вот в разговоре с де Локом о домашней политике – почему-то нет.

Зато он сказал, что нужны припасы, много. Потому что зиму ждут со дня на день, и на некоторое время прекратится подвоз продуктов местными. Поэтому – чем больше, тем лучше.

Герцог серьёзно отнёсся к просьбе, и в открытый портал Анри были выданы мука, солонина, копчёности, сыры, вино, яблоки и арро. И что-то ещё, интендант Дрю прямо плясал вокруг от радости. Теперь, говорит, всё выглядит не так плохо, как было.

Следующий сеанс связи назначили через месяц – что-то там должно было накопиться, какие-то энергии, необходимые для магического действия. Как только накопятся – так сразу же и сделаем, сказал мэтр Камю на прощание.

Разговор оставил тягостное впечатление, потому и не хотелось веселиться, совсем не хотелось. Выйти во двор, проветриться, что ли?

Анри бы уже и вышел, но вдруг неожиданно маркиза попросила у поручика Ильина гитару и заявила, что будет петь. Надо же, как бывает. И пела она весьма неплохо, что-то об ушедшей неповторимой юности. Ладно, пусть.

Он дождался, пока маркизе похлопают, и когда она встала, чтобы отдать гитару и ещё что-то сделать, тихо выбрался с лавки. Нет, с ним идти не нужно, он сейчас вернётся.

* * *

* * *

Пиршество шло своим чередом, а я поняла, что если сейчас не выйду глотнуть воздуха, то упаду прямо здесь. Печь протопили на совесть, а потом в дом набилась такая куча народу, что держись, и весь воздух выдышали, конечно же. Поэтому я отдала гитару, сказала, что сейчас вернусь, и пошла на двор. Пошла не в парадный выход, потому что там толпились мужики. В моей реальности они выходили бы покурить, тут я видела с трубками разве что Алексея Кирилловича, который, как раз, кряхтя, возвращался после подобного рода прогулки, и ещё соседа Фёдора, Марусиного мужа. А местная гранд-дама Федора Феоктистовна нюхала табак, и для того имела при себе инкрустированную перламутром табакерку.