Я нагнулся и громко прошептал на ухо Фэй:

— Ты разве не знала, что люди умеют видеть насквозь?

Я сказал:

— В итоге он настолько стал ассоциировать себя с Властями, что оказался безработным. Он слишком много на себя взял, чувствовал, что имеет право принимать решения от имени исполнительной власти, пускай даже он был всего-навсего швейцаром. Когда во время войны его вызвали в суд за продажу без купонов конфет по ценам черного рынка — он продавал их по четверти фунта каждому, кто высказывал консервативные настроения — он стал толкать речи против социализма и бюрократов. Когда его арестовали за подстрекательство на улицах, он со слезами на глазах умолял поверить ему, что он только пытался навести порядок в очереди.

Фэй тыкала в пламя поленом, улыбаясь, будто желтый идол.

— Схожу наколоть ещё дров, — предложил я.

Я встал и направился к двери. Едва я открыл её, внутрь ворвалась собака Тома. «Опять эта чертова псина», — услышал я голос Фэй, когда пересекал широкую низкую студию, в которую вела дверь, заваленную теперь всяким хламом и вещами. Я выбрал расшатанный ящик и принялся ломать его на куски. Когда я вернулся в комнату с большой охапкой наломанных деревяшек, терьер ворчал, грызя старую кость. Глаза у псины были сумасшедшие. Я глянул на бурую косматую голову, на блестящие влажные клыки, безумные глазные яблоки и ласково произнес:

— Ёбаная животина!

— Убирайся! — заорал Том Тир на собаку. — Убирайся отсюда, сука невоспитанная.

Он поднялся, сграбастал зверя за ошейник и вытащил её, упирающуюся лапами, в соседнюю комнату. Я сложил дрова у камина и подбросил несколько штук в огонь.

— Ему стоит от неё избавиться, — высказалась Фэй до того, как Том вернулся.

— Он псих, — ответил я. — Помнишь, как-то вечером несколько дней назад на улице какой-то пес пытался к ней пристроиться. Том от злости чуть не лопнул.

— Не позволю, чтоб всякие вшивые дворняги её вязали! — передразнила Фэй.

— Эта собака — я сам, — как-то объявил Том. Так оно и есть. Порочная, подлая тварь, норовит искусать своих же друзей. — С ней её первый хозяин плохо обращался!

Она нападала на всякого, кто пытался её прикормить. Как и Тому, ей никогда не везло. Злоба, наивность, голос угнетенных.

— Господи, — сказала Фэй, — меня блевать тянет от этих розовых соплей. Не представляю, почему он от нее не избавится!

Он вернулся, закрыв за собой дверь. Псина тявкала из другой комнаты. Том сел на своё место и некоторое время мы все молчали.

— Давно Джоди не видел? — поинтересовалась Фэй.

— Давно. А ты?

Фэй покачала головой:

— Том ее вчера видел, — сказала она.

Я посмотрел на Тома.

— На Шеридан-Сквер, — пояснил он. — Хотела вмазать, но у нее был полный голяк.

— Как она поживает? — механически произнес я. Вопрос возник у меня из чисто теоретических соображений, и все-таки, не просто так. Её дела были для меня интересней, чем дела всех остальных, кого я знал. Мне казалось, я любил Джоди. По крайней мере, часто ловил себя на том, что веду себя так, будто люблю. Но это чувство не поддавалось анализу и я наслаждался им как таковым: глубоким, хрупким, относительным состоянием бытия, намеком на возможность. Если бы в тот момент Джоди находилась в комнате и лежала в кровати и если бы она мне сказала: «Джо, иди, ложись рядом» — я бы подошел и лет рядом с ней.

— Нормально, — ответил Том. — По виду у неё всё нормально.

Но у меня не возникло импульса идти ее разыскивать. Знай я, что она сидит в «Забегаловке у Джима Мура», я бы не стал тащиться на Шеридан-Сквер ее вылавливать.

— То есть, по-твоему, она рвёт жопу, где б надыбать торча, и при этом выглядит классно, а, Том?

— Ага! — поддакнула Фэй.

— Не так уж она рвёт, — сказал Том. — Она не сильно торчит.

Прислушиваясь к его интонациям, я задумался, за что он не любит Джоди. Я не однажды у него спрашивал, но он всегда отвечал уклончиво. Разумеется, я понимаю, за что можно не любить Джоди.

— Она не блядь, чувак! — сказала Тому Фэй, сверля его своими злобными жёлтыми глазками. В свете камина они поблескивали как пожелтевшая слоновая кость.

Том возразил, что он этого не говорил, а она не употребляет столько, чтоб реально сидеть.

— «Реально» сидеть, — иронично произнесла Фэй. — Да она вмажет все, что нароет, чувак.

— Она, может, на панели, может больше синячит[5], — сказал Том.

— Конечно, это у неё может стать профессией, — сказал я.

— Вот, что самое дерьмовое в этой стране, — сказала Фэй. — Начинаешь торчать и это становится твоей профессией.

«Поддерживать свою привычку, — думал я. То же самое говорила мне Мойра: «Джоди! Да она тобой пользуется! Ляжет в своём гнёздышке и ждёт, чтоб ты примчался её кормить. Она как клуша, жирная, жадная маленькая клуша!» Эта мысль меня только позабавила. Не в том дело, что мне самому она не приходила в голову. Джоди бы выжала меня всего безжалостно. Я для смеху признался Мойре, что люблю Джоди. «И она тебя любит, надо думать! Джо, ты придурок! Герыч она любит. Господи, как ты меня бесишь! И еще приходишь ко мне за баблом, чтоб ей это говно купить! Она же тебе даже не даст!» «Ладно, хорош, — быстро перебил ее я, — но дело не в этом, Мойра. Ни в том, чего ты думаешь, и точно также ни в том, как ты думаешь, всё происходит».