Сжимает кулаки, с нарочитой угрозой надвигается на, спокойно-стоящего под деревом парня.

– Вали отсель, пока в морду не получил!– цедит сквозь зубы Олежка, сплёвывая в траву.

Невольно перевожу взгляд на его задницу, мокрую, с налипшими кусками ила, и меня разбирает нервный смешок. Хохочу в, успевшее почернеть, небо, в мигающие крупицы звёзд, в дрожащие, серебряные монеты ивовой листвы. Вот так вояка, в грязных намоченных штанах! На душе мгновенно становится ярко и легко, словно всё это время в груди лежал увесистый камень. И думать о том, почему мне сейчас столь хорошо, я не хочу, так как причина мне известна.

– Подойди ко мне Илона, – ровно произносит причина. – Нам нужно поговорить.

Стою, заставляю дурное сердце не колотиться так неистово, пытаюсь унять дрожь во всём теле, сжимаю челюсти, чтобы не расплыться в идиотской улыбке. Боже! Как же мне его не хватало всё это время! В каком же дурмане я жила без него!

– Дура! – вопит прагматичная часть меня. – Он хотел убить вашего с ним ребёнка! Хотел обречь тебя на бездетную жизнь.

– Нет больше никакого ребёнка, – отрезает душа. – А ни от кого другого детей я не хочу. Пусть Корхебель, пусть служба императору всю оставшуюся жизнь, пусть академия, главное с ним.

– Ты чё, совсем оборзел? Пошёл отсюда, говорю! – Олег то сжимает, то разжимает кулаки. Ступает по траве демонстративно тяжело. – Это моя баба, и не лезь.

– Илона, – в голосе Молибдена такая знакомая, угрожающая ухмылка. – Попроси своего ухажёра угомониться, не вынуждай меня.

С невозмутимым спокойствием Данила выходит вперёд, под стекающий с неба поток лунного света. Вижу, как вытягивает из нагрудного кармана свой блокнот, как медленно перелистывает страницы, подносит к бумаге карандаш.

– Не вынуждай меня, – Молибден слегка наклоняет голову, и от бушующих океанов в его глазах, меня прошибает пот. Я знаю, что ещё чуть-чуть, ещё несколько минут, и с Олегом произойдёт нечто ужасное. За то, что покусился на чужое, принадлежащее архимагу Даниле Молибдену.

– Уходи, Олег! – кричу я. – Это маг!

– Маг? – лицо парня становится с начала удивлённым, а затем, по-детски обиженным. – Тогда нужно позвать инквизитора.

– Зови давай, могу и пинка для ускорения отвесить, – смеётся Молибден, и в грудь Олега летит какой-то гнилостно-зелёный сгусток. Парень хватается за живот, морщится от боли, и мы слышим характерное урчание его живота. Олежка пригибается к земле, потешно оттопырив зад и бросается в заросли камышей, откуда продолжают доносится урчание и матюги в вперемешку со всхлипываниями. Мне его не жаль. С насильниками так и надо, а зная Молибдена, любитель плотских утех на лоне природы, довольно легко отделался.

Стоим друг напротив друга, слушаем, внезапно- опустившуюся тишину. Где-то вдали грохочет гром. Взгляд Молибдена обжигает огнём каждую клетку моего тела. Всё внутри сладко сжимается, в груди и низу живота бьют крыльями золотистые стрекозы, щекочут маленькими, тонкими лапками. Тело ноет, вибрирует в ожидании прикосновений. Неужели это не сон один из тысячи тех, что я уже видела? Но если сон, то нужно немедленно что-то делать, что-то говорить, ведь он может оборваться в любую секунду, как уже тысячу раз обрывался.

Открываю рот, чтобы задать какой-то вопрос, но не успеваю вымолвить ни слова. Данила делает шаг, другой, и нас бросает друг в друга, как в чёрный омут, утягивает на дно, закручивает сумасшедшей, бесовской воронкой.

Мы падаем на траву, у самой кромки воды. Мои онемевшие, дрожащие пальцы путаются в пуговицах на мужской рубашке, его руки нетерпеливы, уверены, безумно, чудовищно нежны и горячи. Я таю, растекаюсь, словно масло под палящим солнцем, ощущая лёгкие, осторожные, будто изучающие поглаживания по щекам, ключицам, груди, животу. Чувствую едва уловимые, дразнящие касания губ. На дне серебристых глаз плещутся осколки луны и неукротимое желание. Протягиваю руку, провожу по щеке, чувствуя, как ладонь покалывает короткая щетина, зарываюсь пальцами в, разбросанную по плечам, пшеницу волос, и это становится сигнальным флажком. Губы Молибдена впиваются в мой рот жадно, ненасытно, до мушек перед глазами и звона в ушах. Наши языки сплетаются в безумном танго, кольцо мужских рук становится крепче.

– Мелкая, – выдыхает он мне в лицо. – Моя Мелкая. Я больше не дам тебе исчезнуть, слышишь?

Да, я слышу. Век бы слушала, растворяясь в его голосе, вновь и вновь возвращаясь к мысли о том, что это не сон. Что всё происходит наяву. Я готова сгореть в его пламени, готова стать пеплом, лишь бы ощущать его каждым нервом.

Он входит в меня, и мы двигаемся в одном ритме, упиваясь друг другом. На двоих одно сердцебиение, одно дыхание. Сплетясь телами, соединившись душами, мы стали одним организмом, одним пылающим костром. Кричу его имя, когда достигаем дна, и бездна взрывается красно-золотым ворохом искр. Кричу, впиваясь ногтями в твёрдые плечи. Кричу, чувствуя его дрожь внутри своего тела.

И тут, будто по чьей-то злой воле, небо разражается с начала грохотом, затем кинжалы молний вспарывают ночную небесную синь, и на нас, словно из шлюза обрушиваются потоки воды. Смеёмся, наспех натягивая, мигом промокшую одежду, берёмся за руки и бежим прочь. Под грохочуще-хохочущим небом, под тёплыми лентами дождя. Ноги увязают в грязи, запах мокрой травы дразнит ноздри, а мы бежим и смеёмся. И я ловлю себя на том, что вот сейчас, в эти мгновения, я кристально, безоговорочно счастлива.

– Ты что с Олежкой сделал? – кричу я, стараясь заглушить шум хлещущих струй. Не то, чтобы мне интересно, просто хочется слышать голос Данилы, хочется ещё раз убедиться в реальности происходящего.