— В ней нет ни слова правды?

— Именно, — улыбнувшись подтвердил барон. — Ни единого слова. В ней я, словно заранее знал исход битвы, словно всё произошедшее — лишь мой хитрый план, что я загодя, наперёд просчитал все ходы противника.

Резко поднявшись, почти выпрыгнув из кресла, барон вновь повернулся к окну.

— Всё было не так… — после недолгой паузы продолжил он. — Совсем не так. Всё полетело к чертям в первые же минуты. Я стоял на левом фланге со своими солдатами во второй линии, в качестве резерва. Тогда они ещё не были Чёрным полком, — барон печально усмехнулся. — А где-то там, за рекой, разворачивался бой. Вспышки в ночном мраке, лязг, скрежет и крики, переплетающиеся с лошадиным ржанием. И я, двадцатилетний дурак, стою и смотрю на всё это зарево, кусая губы от досады, что я не там. Что даже моя жена, не покладая рук трудящаяся в полевом госпитале, ближе к передовой чем я.

Барон на секунду остановился, расплываясь в довольной ностальгической улыбке.

— Она красивая была, — произнёс он, оборачиваясь к Линду. — До сих пор не понимаю, что она во мне нашла? Явно не на мордашку мою клюнула, — барон с горькой усмешкой прикоснулся пальцем к щеке. — Но… что-то видать во мне разглядела. И больше никогда со мной не расставалась, ни в миру, ни на войне. Дай тебе, Линд, Боги такое же счастье. Дай всем нам…

— Я стоял и жалел самого себя, — как будто войдя в подобие транса, продолжал барон свой рассказ. — Сжимал кулаки до боли и порыкивал на солдат. И тогда они побежали…

Барон тяжело вздохнул, усаживаясь обратно в кресло и почти не глядя на завороженно слушающего Линда.

— Огромная и беспорядочная толпа рванулась через реку. С чужого берега. Она небольшая была, неглубокая, вброд перейти можно почти везде. Все в цветах королевского ополчения. Наши. Бросая оружие, знамёна и отставших. И все бегут, сволочи, бегут. А там она… Я знал, что она не отступила. Знал, что до последнего момента продолжала штопать, перевязывать и сшивать оторванные конечности. Она очень хорошо умела это делать. А эти бегут, бегут, твари!

Лицо барона моментально превратилось в жуткую маску гнева, в которой ярость и боль прошедших дней, нитью тянущиеся через половину его жизни, слились воедино литьём невидимого кузнеца.

— Я приказал выставить копья, Линд, — тихо почти прошептал барон. — Построиться, сплотить ряды и выставить копья. И рубить без всякой пощады любого, кто попытается перейти реку. Мои солдаты ошалевши смотрели на меня, я до сих пор помню блеск их глаз в той почти что светлой ночи. Смотрели и не понимали, как можно?.. Я первым подал пример. Первым снёс голову какому-то бедолаге, посмевшему ступить на берег.

Барон тяжело вздохнул.

— Сперва они пытались нам что-то кричать, — продолжил он. — Потом стали сопротивляться. Но куда там, такой-то трусливой толпе против хорошего крепкого строя? А мы рубили и кололи, не различая ни титулов, ни званий. И до них всё-таи дошло. Дошло, что единственная возможность выжить — это развернуться и идти на врага, выбивая себе право на жизнь с оружием в руках. И не поверишь, Линд, но они пошли. Развернулись и, кто с рёвом, а кто с плачем, кинулись на преследовавшего их врага. А следом за ними, уставшими и обескровленными, шли мы, свежие и подтянутые, в плотном строю и с развевающимися знамёнами.

— Я могу догадаться, что было дальше… — влез в монолог командующего Линд.

— Можешь, для этого не нужно быть семи пядей во лбу, — грустно произнёс барон. — Мы победили в тот день. Во многом потому что моя атака смогла смешать порядки имперцев на их правом фланге. Наверное, даже исключительно благодаря этому. Но когда мы зашли в тот самый госпиталь…

— Я понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь, Линд! — вскипел барон. — Ни чер-та! Они все были мертвы! Все! Кровь была даже на потолке, везде отрубленные ноги, руки и пальцы. Имперцы перебили всех, не жалея ни раненых, ни лекарей. А в каком-то замызганном углу, прямо на груде окровавленных тряпок, лежала она. Бледная, словно мел.

Барон, словно разом выдохнув весь воздух, что скопился в его лёгких за десять долгих лет, устало опустил кулаки на стол. Ударом это было сложно назвать, максимум — прикосновением.

Опустошённым до последней крайности прикосновением.

— С тех пор я не снимаю эту ленточку, — барон указал на чёрную ткань на своём плече. — Никогда, только если вместе с кафтаном. Просто для того, чтобы помнить, о чём клялся в тот день. Чтобы помнить, что я никогда не побегу, никогда не отступлю. И никогда не позволю сделать это кому-то другому.

— Я сожалею, — успокаивающей ответил Линд. Других слов у него попросту не было.

Командующий на это лишь махнул рукой.

— Ай, пустое. Скажи мне лучше вот что. Как ты думаешь, сколько в этом городе мужей, что любят своих жён?

— Не знаю, — честно ответил Линд. — Немало, наверное.

— Я тоже так думаю, — согласно кивнул барон. — А давай завтра найдём одного из таких мужей и спросим у него, правильно ли я сделал, повесив Луизу?

— Но… — попытался было возразить Линд, однако барон перебил его.