Я прощаюсь с менеджером и поднимаюсь по ступенькам, чтобы навестить бабушку. Ее хрупкое тело опускается на кровать. Мне больно видеть ее впалые щеки и запавшие глаза, когда она смотрит на меня блестящими зрачками.

Я занимаю свое обычное место рядом с ней и беру ее руку в свою.

– Hola. (прим. пер. Привет.)

– Марисоль, мне не нравится последняя медсестра. Она уколола меня иглой. Я хочу домой.

Я качаю головой и вздыхаю, желая, чтобы бабушка вспомнила меня хоть раз. Слезы наполняют мои глаза, когда я беру на себя роль матери. Каждая мучительная минута отнимает у меня силы, но я выполняю свое обещание навестить ее.

Даже когда она не помнит меня.

Даже когда она злится из-за своего положения и кричит, что я оставляю ее гнить в каком-нибудь доме престарелых.

Даже когда мое сердце разрывается день за днем, когда я навещаю ее, надеясь, что она вспомнит меня хоть на секунду.

Я выполняю свой семейный долг, неся это бремя. Мои родители сделали бы то же самое, причем в десятикратном размере. Отбросив грусть, я наслаждаюсь временем, проведенным с бабушкой, пока медсестры не сообщают мне, что часы посещения закончились.

Я поднимаюсь со стула и разминаю больные ноги.

– Марисоль, ты придешь завтра?

– Si (прим. пе. Да), дорогая.
– Я наклоняюсь и целую ее в макушку, прежде чем выйти из ее палаты.

Мое сердце останавливается. Мои ноги останавливаются. Все вокруг меня останавливается.

Вера прислонилась к стене, постукивая тростью в такт ударам часов над ней. Она улыбается мне.

– Елена.
– Кожа вокруг ее глаз морщится, отражая печаль, вытравленную в ее взгляде.

– Вера?

– Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

Я оглядываю ее блестящие светлые волосы и фарфоровую кожу.

– Вы бледная и все такое, но нет. Я в шоке, что вы здесь. Как вы вообще узнали, что я здесь?

– Давай на «ты». И у меня есть свои источники.

– Это ты заплатила за то, чтобы моя бабушка осталась здесь на неопределенный срок?

Вера улыбается.

– Я предпочитаю, чтобы мои пожертвования оставались анонимными. Выпендриваться - так модно.

– А за моей новой работой и премией тоже стоишь ты?

Она качает головой в знак несогласия.

– Я могу только предположить, что это произошло из-за другого Кингстона. Может, я и сказочная, но даже у моей власти есть свои пределы.

Я безудержно смеюсь.

– Пойдем, прогуляемся.
– Она предлагает мне свой локоть.

Я переплетаю свою руку с ее, сжимая в кулак свою потную ладонь.

– Каким бы приятным ни был этот сюрприз, что ты здесь делаешь?

– Я выполняю свой материнский долг.

– Для Джакса?
– мои слова отражают замешательство, которое, несомненно, отразилось на моем лице.

– Для тебя.
– После этого она молчит.

Я обдумываю ее слова, пока мы выходим из дома бабушки. Позднее октябрьское солнце светит на нас, пока мы идем к побережью. Вера выбирает место у изрезанного берега, откуда открывается хороший вид на Средиземное море.

Мы обе садимся на скамейку, как тогда, в Лондоне, все эти месяцы назад.

– Я здесь и по собственным эгоистичным причинам, и потому что думаю, что тебе не помешает совет матери. Твою маму забрали у тебя в таком юном возрасте. Я не могу представить, какую боль ты пережила, и какие трудности ты испытываешь сейчас с бабушкой. Быть молодой и нести на своих плечах такую большую ответственность, наверное, очень утомительно.

Я киваю.

– Эгоистичная часть меня так устала от этого.

– Это не эгоистичная часть, это человеческая часть. И именно это делает тебя настоящей.

Я опускаю голову и сосредотачиваюсь на своих руках, сложенных на коленях.

– В некоторые дни к ней трудно ходить.

– Потому что она думает, что ты ее дочь?

Я сглатываю, чтобы побороть сухость в горле.

– Ты слышала?

Вера хватает меня за руку материнским жестом, который я так жажду, напоминая мне о ее трепете.

– Я не знала, что ее состояние настолько тяжелое.

– Это то, что есть.
– Я пожимаю плечами.

– О, прекрати этот токсичный позитив. Тебе не нужно все время быть сильной. Скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь.

– Одиночество. Мне так чертовски одиноко, что иногда я плачу во сне.
– Поскольку Элиас путешествует, а бабушка находится в том состоянии, в котором она сейчас, я чувствую себя обделенной лаской до такой степени, что она душит меня, как темнота, которую я презираю всем своим существом.