Главный принцип создания таких фраз - многоэтажность. Как виртуозный мат.

"Скорее бы о нас", - думал Костя. Тоска его душила - смертная, страшная...

– Товарищи, вам всем, вероятно, известно, что недавно в центральной печати были разоблачены идейно порочные работы группки сотрудников нашего института...

Вот оно. Зал зарокотал. По рядам ветерком прошло движение.

– Излишне называть их имена. Но я все-таки назову. Это, с позволения сказать, сотрудники восьмой лаборатории: Левин Константин Исаакович и Нестеров Юрий Борисович...

Докладчик сделал эффектную паузу и устремил туда, где сидели виновные, кривой указующий перст.

– Палец Вия, - сказал Юра шепотом. Костя молча сжал ему руку.

– Я, представитель дирекции, - кричал тем временем докладчик, - тоже несу ответственность за то, что мы проглядели вредную, антипатриотическую деятельность этой группки. Я говорю "группки", ибо Левин и Нестеров были не одиноки! Их активно поддерживал профессор Поспелов!

Николай Прокофьевич громко чихнул.

– Не кто иной, как профессор Поспелов, поддержал этих раболепствующих перед иностранщиной космополитов и помог им протащить в план новую тему: "Человек как элемент динамической системы"! Вы только вслушайтесь! Это - не что иное, как попытка математическими уравнениями описать человека наиболее совершенное создание природы! Дальше, как говорится, идти некуда! И этот порочный план был утвержден дирекцией!

Зал неопределенно забурчал.

Костя уже не слушал, он следил только за интонациями: выше, ниже... По опыту он знал, что перед самым концом в речи подует ветерком, интонация изменится... Голос поднимется, станет торжественным... Похоже, скоро конец... И точно:

– Да здравствует величайший гений человечества, корифей науки, наш дорогой друг, отец и учитель - товарищ Сталин!!!

Аплодисменты. Хлопали все.

В перерыве Костя и Юра вышли покурить. Они шли по незримому, но четко обозначенному проходу. И в курилке они стояли вдвоем, другие - отступя, словно стесняясь.

– Как на бойнях, - усмехнулся Юра.
– Живые коровы шарахаются, увидев мясо...

К ним протискался Николай Прокофьевич. Старик просто сиял.

– Ну и доклад! И это - ученый! Паяц на веревке. А экспрессия-то какова! Царевококшайские подмостки. Ну-ну, молодые люди, бодрее!

Перерыв кончился. Начались прения.

Костя слушал с пятого на десятое. Мертвая скука ползла из зала, выползала на кафедру, плела мутные, пустые речи, кое-как склеенные из газетных фраз:

– Товарищи! Сейчас, как никогда...

– Несмотря на тревожные сигналы, в институте продолжает царить атмосфера благодушия, самоуспокоенности...

– Имели место многочисленные факты политической бесхребетности...

Пока - в общем плане. О них с Юрой - ни слова. И вдруг он понял: этими мутными речами товарищи спасали - его! Их с Юрой. Они должны были говорить и говорили - ни о чем, в пространство. Старались отвести удар в пустоту...

"Эх, милые, - думал Костя, - спасибо вам, но это ни к чему. Прямой удар все равно будет".

И точно. Вышел Алексеев - тусклый, вихляющийся тип из лаборатории Поспелова.

– Не знаю насчет Левина, не наблюдал. А насчет Нестерова могу сказать. На семинарах всегда выступал с прохладцем. Верно я говорю? И вот последствия. У Энгельса ясно сказано: "Жизнь есть форма существования белковых тел". Белковых! А, глядя на эту нестеровскую машинку, сразу скажешь, что это - не белок...

– А желток, - довольно громко подсказал кто-то с места. Раздались смешки, шиканье, крики: "Глупо, товарищи".

Алексеев, растерянный, стоял на кафедре.

– Человек - это звучит гордо, - нерешительно сказал он.

– Алексеев, сядьте, - негромко приказал Николай Прокофьевич. Алексеев свернулся и бочком-бочком неловко сполз с кафедры.

Слово взял Нечипоренко, по прозвищу Сука, - черноглазый, жесткошерстый. "Метя выменем по земле, вошел Нечипоренко", - как-то сказал про него Юра. Возможно, ему передали. Он начал свою речь, не дойдя до кафедры, - так торопился.

– Га!
– крикнул он.
– Это не называется критика. Это не называется самокритика. Мы должны прямо, по-большевистски, заклеймить эту продажную сволочь. Низкопоклонник Нестеров... "С прохладцем выступал", - говорит Алексеев. Тут, товарищи, не прохладец. Тут попытка ревизовать Маркса! Забыли? Уравненьица? Штучки-мучки! Условные рефлексы! Тут не рефлексами пахнет! А почему он так хорошо знает английский? Это не случайно, товарищи! А Левин? Засоренец, сын врага народа, безродный космополит, который не постеснялся замарать священное для нас имя толстовского героя...