Заметив, что юноша потратил на последнее слово весь запас своей воробьиной храбрости, Клавдия наградила его слабой улыбкой.

«Жалкая надежда увидеть смерть чужого достоинства: за заботу Каспар заломит цену в виде загадочных услуг, которые оказывает та особа с бумажными цветами. Жалкая, ибо это совсем не в его природе. Хоть возненавидел бы меня! Ведь я не та, к кому можно относиться, как к какой-нибудь Клеманс или Томе. Меня следует превозносить или презирать, но быть благожелательным и равнодушным — оскорбление».

— Не будет никаких домогательств, — с сожалением произнесла Клавдия, — Он на меня обижен.

Гнилые яблоки поросли мехом первого снега. Разрушенная башня, вывалив язык из битого камня, глядела одним уцелевшим узким глазом, сучьим и злым. Казалось, она тяжело дышит проломом в боку. Костёр чадил палёными перьями, изрыгая лишь дым.

Простой старый танец: двигаться вместе со всеми вправо, влево, вперёд и назад, затем трижды сменить пару по кругу. Рука у Каспара цепкая, верная и лёгкая. Где он только научился танцевать турдион лучше Тиля, покачивавшегося в кругу точно напротив?

Шаг вперёд, шаг назад. Под ногами снова хрустят семенные коробочки яблок. Будто нельзя было выбрать иное место для развлечений.

Что-то упало на землю. Клавдия присмотрелась: почерневшие пальцы отломились у той самой женщины, которую они вытаскивали из чумного дома. Как же она танцует, если наверняка мертва?

Без музыки сложно уловить ритм, но никто не сбивается. Вот другой взял Клавдию за руку. На груди белый крест портупеи — стало быть, солдат. Какой же он грязный! Поверх кровавых корок на лице прилипли комья земли.

Вперёд, назад. У одной из женщин вдруг оголились рёбра, половина груди вывалилась из рваного корсажа и распалась, показались желтоватые горошины жира на лоскуте отпавшей плоти. Она лишь невозмутимо перекинула вперёд свою свалявшуюся тусклую косу.

Все в кругу были мертвы и распадались. Танец ускорялся, входил в бешеный ритм, и вот от некоторых остались уже одни костяки, как от томлёных рождественских гусей к утру. Целыми были только трое. Тиль и Каспар выглядели спокойными, они лишь рассеянно обводили глазами танцующих, будто всё в порядке.

— Мама, мамочка! — крикнула Клавдия, но сквозь толщу равнодушной тьмы её голос не смог пробиться.

Что-то липкое сунули в рот и её едва не вырвало.

— Давай, давай! Четверговая свеча помочь должна! Проваливай из неё, Сатана!

Кусок свечи удалось выплюнуть, мир в глазах Клавдии изменился на более привычный. Клеманс бережно держала её голову над подушкой.

— Ты точно живая? И Томасин? И Каспар? — графиня в ужасе заглядывала в глаза то одной, то другой насельнице.

— Иисус, Мария и Иосиф! — пробормотала Тома. — Мы уж думали, в тебя бес вселился. Металась как кликуша, переполошила всех.

— Мне приснился страшный сон.

— А вот нечего спать на спине! — успокоившись, Клеманс поднялась и отряхнула сорочку. — Никому не рассказывай, примета плохая! Перевернись на бок и спи дальше. Тебе с Каспаром ещё идти искать больных в новом квартале. Там головой придётся работать, буквы писать.

Буквы явно страшили её куда сильнее одержимости дьяволом.

Несмотря на потрясение, уснуть во второй раз Клавдии удалось. Она так и не перебралась со своего тюфяка у печки назад в общую кровать с того самого дня, как едва не простыла. Когда она проснулась и вытянула руки, разгоняя в теле кровь, то случайно толкнула небольшую бумажную коробочку, лежавшую на полу.

«Откуда это здесь? Кто-то уронил?».

Сев и убрав от лица волосы, она потрясла находку, внутри сдвинулся увесистый предмет.

«Как интересно! Если я аккуратно распакую, то никто не догадается».

Подцепив крышку, Клавдия приподняла её. Внутри коробочки обнаружилась белая чашка. Когда удалось вынуть и оглядеть её, стало ясно: подарок подбросили именно ей. На дне поразительно скверно вылепленной посудины темнел цветок, ужаснувший бы любого ботаника, а окрас его опережал по унылости выходное платье Томасин.

— О-о-ох, мсье Краммер! — тихо проговорила Клавдия сквозь смех, сдавивший ей грудь. — Где только вы выискали эту жуткую поделку? Что это, белая глина? Да такой чашкой можно проломить голову насмерть! Глазурь шершавая, не оцарапать бы губы.

Сохраняя весёлое настроение, Клавдия наскоро оделась и заглянула на кухню в поисках провизии. Каспар раздувал угли в очаге, щурился от дыма и тихо ругался под стук посуды. Он делал вид, что на кухне один, но вскоре принялся варить яйцо, нервно расколотив его о миску.