Кажется, его поступок на благотворительном вечере все же возымел необходимый эффект. Стерва перестала строить из себя роковую соблазнительницу и взялась за ум. Он же этого от нее добивался. Аверин должен был радоваться. Еще одна проблема решена. Наконец-то он освободился от удручающей его кабалы!

Только вместо того, чтобы самому подписать проклятые документы и окончательно закончить нездоровые отношения с Ариной, Саша вложил обещавшие ему полную свободу от этой истерички бумаги обратно в желтый конверт. Он поднял с пола ее обручальное кольцо, снял со своего пальца такое же, и положил их внутрь широкого пакета. Оставшийся рабочий день Аверин крутил в руках ее помолвочное кольцо, которое так и не смог вложить обратно в чертов дурацкий конверт. Свою подпись в документах о разводе, Саша так и не поставил.

Вернувшись поздно ночью в квартиру Олеси, Аверин прошел на кухню. На столе стояла тарелка с остывшим ужином.

— Саша, я разогрею сейчас, — сонно прошептала зашедшая вслед за ним на кухню Олеся, видимо проснувшись от его громких шагов.

— Я не голоден. Ложись спать.

— Что-то случилось? — она подошла сзади и обняла его за талию, уткнувшись носом в районе лопаток. Запах ее цветочных духов отчего-то стал раздражающе приторным.

— Олеся, иди спать! — отрезал он. Саша изо всех сил старался быть с ней мягче. Не получилось. Олеся вздрогнула от его холодного, резкого тона, но послушно оставила его одного. Мудрая женщина. Не то, что его жена. Аверину стоило бы перестать их сравнивать. Они полные противоположности друг друга. Саша выбрал ту, которая в состоянии разделить его судьбу. Она дарила ему тихую и спокойную жизнь. С ней было просто. Он должен быть счастлив. Но… Вместе с тем, Олеся напоминала остывшую ванну, в которой находиться вполне терпимо, но непреодолимо тянет выбраться.

Аверин не мог себе врать. Да, жизнь с прекрасной Олесей была комфортна и удобна, но крамольная мысль, как тянущая нервы вода, бегущая тонкой струйкой из сломанного крана, который он так и не починил, тревожила изнутри и не давала ему вожделенного покоя: обольстительная чертовка с зовущими, жестокими глазами цвета голубого сапфира выжгла рабское клеймо в груди и намертво вросла в его душу… Будь же она проклята…

— Арина, ты ела что-нибудь? — спросила Марика, которая пришла сделать ей перевязку. Швы, мастерски наложенные умелой подругой, уже рассосались, но ладонь заживала слишком медленно.

— Да, кажется, — машинально соврала она.

— А что именно?

— Еду.

— Какую?

— Съедобную. Марика, перестань! — раздраженно прервала она дурацкий допрос подруги. — Хватит на меня смотреть так, будто я сейчас из окна выпрыгну! От меня просто ушел муж. На этом жизнь не заканчивается.

— Тогда отойди от раскрытого окна. Во-первых, тебя может просквозить, а во-вторых, Арина, ты уже вторую неделю туда с утра до ночи пялишься. И не ешь ни черта! Так нельзя. Тебе надо развеяться. Давай сходим куда-нибудь! — предложила Марика, ничуть не смутившись от ее резкого тона. Подругу сложно было пронять сварливым ворчанием. Многолетний опыт работы среди театральных стервятников каждую из них превратил в прочный гранитный монолит.

— Я не хочу.

— Есть или развеяться? Арина, ты взаперти сидишь как в загробном бункере. Так и свихнуться недолго! — нотации Марики прервал раздавшийся дверной звонок. — О, это Юля! — она пошла открывать, а Арина недовольно закатила глаза. Подруги поочередно заявлялись к ней домой, устраивая унизительные проверки. Обе возятся с ней как с дитем малолетним! Арина же не собиралась с собой что-либо делать. Они совсем из ума выжили?!

— Опаньки, видон как у покойницы: бледная и костлявая! — с порога заявила госпожа Орлова, осмотрев ее с ног до головы.

— Не хватает белой простыни и, вуаля! — хоть сейчас на сцену играть гордо взошедшую на гильотину великомученицу Марию Стюарт! Ну, или приведение, — поддержала ее вторая языкастая зараза Марика.

— Не дождетесь, вены резать не собираюсь, как бы вам того не хотелось, — съязвила Арина и показала настороженным подругам язык. — Девочки, хватит! Я серьезно! Со мной все в порядке. Спасибо вам за заботу, но прекратите меня проверять. Меня тошнит уже от ваших участливых взглядов.

— Так ты и блюешь вторую неделю подряд, — осторожно заметила Марика, но никто из подруг не придал этому значения.

— Так, кончай хандрить. Я суши принесла и бухло. Будем праздновать! Дима уехал на неделю, имею законное право оторваться по полной, — заявила Юля, доставая еду из пакетов. — Никаких соплей! Нажремся сначала здесь, потом нас ждет ночной клуб, столик заказан и никаких возражений!

— Целый ящик шампанского? С ума сошла?! — возмутилась Марика количеству спиртного доставленного охранником госпожи Орловой.

— Так, я даже слышать не хочу. Я недавно закончила кормить грудью маленького засранца, так что имею полное право! — несмотря на безумную любовь к годовалому сыну, Юля почему-то всегда называла своего малыша странными “ласковыми” прозвищами.

— Как Артемка? — спросила Марика, улыбаясь.

— Ты представляешь, он разговаривать начал! — ответила Юля, раскрывая бутылку шампанского и разливая его по бокалам. — Девки, жизнь несправедлива! Я его девять месяцев носила, рожала, мать его за ногу, ночи не спала, грудью кормила, нормально не питалась, потому что у него то диатез, то аллергия. А этот маленький засранец первым произнес “папа”! Нормально вообще?! — возмущалась молодая мамаша.

— Так это ж прекрасно!

— Марика, что прекрасного? Вот что прекрасного в материнстве? — не соглашалась негодующая Юля, — ничего в нем хорошего нет, ты постоянно мучаешься. Носишь, рожаешь, кормишь, переживаешь. И что ты получаешь взамен? “Папа”, видите ли! “Папа”! А когда спиногрызу стукнет восемнадцать лет, он мне скажет: “Мамуля отвали, у меня теперь своя жизнь и свое мнение засунь себе в задницу!” И вот спрашивается, ради чего мы, бабы, столько страдаем?