Тем временем бывший труп попытался сесть.

— Лежите, — я стала его увещевать. — Вам не стоит вставать, сейчас приедет «скорая»!

Может, инсульт у человека приключился на почве постоянной пьянки. Сейчас встанет, а потом мертвый свалится! Лучше уж не рисковать и дождаться врача.

Только он посмотрел на меня невидящим взглядом, словно на пустое место, и пробормотал под нос:

— Мне домой надо… Куда опять ключи делись?

Наконец, его взгляд зацепился за что-то знакомое, а именно за мою соседку, к которой он питал определенную симпатию, и стал более осмысленным.

— Слышь, мать… Ты это, топор дай мне, а?

Та заверещала и закудахтала еще сильнее, а он продолжал:

— А еще лучше будь чел-эком, сломай мне дверь, а? А то я как-то… Сломаешь?

Так и не дождавшись согласия, он вяло махнул рукой и поднялся на ноги, невзирая на мои просьбы и уговоры не шевелиться. Лениво и безнадежно потыкал собственную запертую дверь, которая никак не хотела входить в его бедственное положение и отпираться на заветное «Сезам! Откройся!», и поплелся на улицу, унося с собой и чудовищный запах перегара.

С уходом исполнителя главной роли весь «зрительный зал» тоже переместился на улицу, куда вскоре подъехала машина скорой помощи. Сережа бросился к докторишке, как к родному, а тот, веселый молодой парень, натянул на руку резиновую перчатку и скомандовал соседу:

— Ну-ка, иди сюда! Раскрой рот!

Тот все послушно выполнил.

— Все ясно. Зуб выбит. Свободен! — констатировал доктор и отбыл восвояси.

Пока я курила, детишки во дворе прояснили ситуацию. Оказывается, соседушка доколебался до какого-то малого, и тот нажаловался папе. А последний не относился к поганой прослойке общества, именуемой интеллигенцией, и все вопросы предпочитал решать быстро и радикально. То есть сразу в лоб. Или в челюсть, как в этом случае. Вот от этого удара сосед и влетел к нам трупом.

Да, отпуск начинается несколько нетривиально, подумала я, шагая вместе с мужем по базару. Интересно, чем же он тогда закончится?

Нет, что ни говори, а у Джерома все было просто. Даже, можно сказать, скучно. Подумаешь, кто-то сел в масло во время подготовки к уникальному путешествию в лодке, не считая собаки. Я бы хотела посмотреть на того же Гарриса или Джорджа, которым пришлось бы собираться втроем не в лодочное, а в велосипедное путешествие. Пусть даже без собаки. Но зато в единственной комнате «коммуналки», где кроме троих путешественников и их пожиток имели место быть также три велосипеда в раскуроченной стадии предпоездочной профилактики. По тому жалкому остатку от несчастных 17 квадратных метров, свободных от мебели, ровным слоем были разбросаны рюкзаки, кастрюли, удочки, велозапчасти и прочее снаряжение. «Грунт» же сей живописной картины составляли громоздящиеся посередине скифским курганом палатка, коврики и спальники.

Пока мы были на рынке, этот разгром, естественно, нисколько не уменьшился, а даже наоборот, увеличился. Поскольку самый младший из путешественников, наш двенадцатилетний сын Санька, деловито сновал туда-сюда, внося посильную сумятицу. Это называлось «собирать вещички». В самый момент нашего прихода в правой руке у него была зажата упаковка с пачки двадцатитысячных купюр от папиных отпускных, куда он самозабвенно запихивал затрепанные «сотки» и «двухсотки».

— Мам, у тебя мелочь есть? Дай мне! — попросил он, едва я успела переступить порог.

Я, конечно, была просто счастлива избавиться от купюр, на которые совершенно ничего нельзя купить и которые только мусором занимают место в кошельке. Только вот зачем это барахло ему? Карманных денег мы давали сыну вполне достаточно.

— Пожалуйста! Ты что, хочешь сделать вид, будто на паперти стоял?

— Нет, — ответил сын. — Я просто хочу набрать целую пачку «соток» и целую пачку «двухсоток», гордо подойти к мороженщице, бросить ей пачку и сказать: «На все!», а потом долго веселиться, когда она все это будет пересчитывать, чтобы выдать мне одну порцию.

Пожав плечами, я высыпала ему целую кучу затрепанных купюр. Надо же, когда-то это называлось «деньги», а сторублевка, которых сейчас троих надо на один спичечный коробок, жалкий «зубрик», единственный пока оставшийся в живых от всего белорусского «зверинца», даже в свое время назывался тысячей. Живой прах новейшей истории!

А вообще-то с базара когда мы вернулись довольные. Еще бы! Удалось достаточно дешево — всего по двадцать с небольшим тысяч — купить прекрасной тушенки, хорошей колбаски по восемьдесят тысяч, а также за полцены затариться бульонными кубиками и кучей других мелочей. Макарон взяли немного, да и те — быстрого приготовления. А какой смысл набирать целую кучу и возить с собой, когда в любой деревушке их полно. Ну, гречки взяли килограмм на первое время, да, в общем, и все. Тушенка и колбаса — дело другое. С ними тоже проблем нет, но в курортной зоне возле Нарочи она может быть раза в полтора, если не в два дороже, чем на нашей Комаровке.

Только не шла из головы очень странная встреча. Одноклассница, которую я с выпускного вечера не видела, даже еле ее узнала, стала утверждать, что лет пять назад мы с ней пили пиво, притом там же, на Комаровке. И что тогда она решила, что я как-то очень сильно изменилась, постарела, что ли. А сейчас выгляжу в точности, как в ту нашу встречу, даже прическа та же. И совсем уж странная фраза под конец, что я якобы тогда говорила, что в следующую нашу встречу я, может быть, буду вести себя не совсем адекватно, чтобы она не удивлялась и не обижалась. Бред какой-то!