Другие дети тоже оказались немалой трудностью. А именно — дети Мордепала и Сакраала. Пылкие маленькие создания частенько долетали до города, и жители жаловались на попытки цветастых разбойников — размером с пару летучих собак — украсть их котов или проломиться внутрь на свет.

«Вот и начался конфликт интересов», — подумала Гидра и стала изобретать способы отвадить детёнышей от города. Она решила воздвигнуть на ближайших холмах ненастоящие дома со светом внутри, куда те могли бы прилетать, чтобы удовлетворить своё любопытство. Потом придумала внушительное вознаграждение пастухам, чьи стада пострадают от драконьих детей. И в конце концов определила, что летучая детвора чаще всего активна на восходе и закате, из-за чего ввела запрет на зажигание огней до наступления темноты в крайних районах Мелиноя.

А потом Иерофант Мсара сообщил ей, что безумие леди Ланхолии развилось и стало слишком опасным. Тогда Гидра взяла к себе маленького Тавроса Гидриара. По праву рождения он носил титул «лорд», и он, кажется, с самого начала знал об этом, оказавшись маленьким зазнайкой. Впрочем, Лашая дала ему столь уверенный отпор, что они оба заняли друг друга, как настоящие брат и сестра.

И пока Гидра разбиралась со всем этим, она вновь вошла в положение. Всего у них родилось ещё четверо детей: сын, потом сыновья-близнецы, и потом снова дочка. Они назвали их: Леонард, Альтар и Альфир, и Лисандра. Из всех лишь Леонард имел светлые, отдающие краснотой волосы; остальные, все как один, пошли в отца. В Мелиное шутили, что у Рыжей Моргемоны лишь один рыжий сын: её брат, Таврос.

В этой шутке была доля шутки. Гидра растила Тавроса, как своего, и вскоре тот стал называть матерью её. Мальчик не успел запомнить свою настоящую мать. Когда ему было три года, леди Ланхолия подавилась пеной во время припадка и умерла.

Затем почила и ди Монифа. В её честь были организованы пышные похороны. Люди запомнили её как верную соратницу Эвридия и мать народного любимца Энгеля. Гидра смотрела на надгробие, изображавшее Монифу как прекрасную молодую леди, и думала: «Сколько грязных и мрачных тайн уносят с собой в могилу благообразные и уважаемые дворяне?»

Впрочем, она не слишком переживала из-за ухода «старой гвардии». С каждым годом дел всё прибавлялось.

Её занимало изобретение определённого учения доа, и она много времени провела с Иерофантом, составляя моральный кодекс не только лишь для драконьих всадников — а также и для всех, кому доведётся иметь дело с драконами, ухаживать за ними и слушать их. Они много лет работали над созданием парадигмы, где драконы перестали бы быть символом власти и стали уникальным чудом Рэйки, которое не может принадлежать кому-то одному.

Разумеется, одних манускриптов было мало. Важно было всё подтверждать практикой. С самых первых детских сказок Гидра внушала сыновьям и дочерям величие и ответственность их роли посредников меж драконами и людьми. Она впечатляла их страшным концом Тавра и Эвана, но собственным примером показывала, что драконий лёт — прекрасное и вечное искусство.

Зацикленность диатрис на семье несколько вытеснила её из политической жизни. Однако она вовремя спохватилась и после последних своих родов почти немедленно собралась в тур по Рэйке. И везде её преследовали коты и кошки, несущие свои дурные и важные вести. Как всегда, множились разного рода заговоры, особенно от лорда Нуоро — мужа старшей дочери Мадреяров, что взял правление после выхода Вазанта на пенсию — и как всегда были преступники и лиходеи, о чьих деяниях не знал никто, кроме внимательных пушистых разведчиков.

Но самым сложным «ребёнком» из её семейства так и остался Леммарт. Он то приближался, то отдалялся. И хотя Гидра больше не прогоняла его словами о вечных чувствах к Энгелю, полюбить ди-консорта она так и не смогла. Их отношения были похожи на странную дружбу. В дружбе этой Леммарт то возмущался, то смирялся. Однако он и сам понимал: семейного счастья с диатрис у него не выйдет. Поэтому супруги несколько отдалились друг от друга, и вновь пошли слухи о том, что ди-консорт изменяет диатрис на других островах Рэйки.

Гидру это не смущало. Её волновало другое.

Леммарт освоил драконий лёт, но они с Лукавым были совсем не так дружны, как Гидра с Мордепалом. В дурном настроении Лукавый не подпускал к себе даже своего наездника, а в небе под ним не особо-то и слушался. Гидра призывала Леммарта работать над дисциплиной собственной мысли, но всякий раз напрасно. Похоже, отсутствие контроля в небе ди-консорта полностью устраивало. Он летал как пассажир, не разделяя с драконом полётных намерений.

Разумеется, это не могло кончиться хорошо. Однажды Лукавый раззадорился, ловя огромного баклана, и спалил весь порт Арау. Гидра тотчас же примчалась на Аратингу и выяснила, что, по свидетельствам очевидцев, ди Леммарт был навеселе. А Лукавый и вовсе вышвырнул его с себя в море, и тот чудом уцелел. С тех пор Леммарт боялся показываться Гидре, а Лукавому и подавно.

Но диатрис настигла своего супруга и устроила ему взбучку. Она кидалась далеко не только подушками и кричала:

— Ты пожалеешь, что он тебя не сожрал! Как ты мог так опозорить доа?! Как ты мог вписать в историю, которую наши дети будут читать, трепетно ожидая своего первого лётного дня, нечто подобное?!

— Но его никогда не смущало, что я слегка выпил! — возмущался Леммарт, прижимая к себе сломанную в падении руку. — И вообще, он охотился, а в охоте он совершенно неуправляем…

— Так это ещё и не первый раз был? — завопила Гидра и набросилась на него.