— Мне не нравится стеклянный стол. — О, нашла к чему придраться. Но он и правда меня не устраивает. Потому что споткнись ребенок и полети в это произведение искусств, тот разобьется и, не дай бог, быть беде.

— Чем же? — Ну вот ни капли любопытства в голосе.

— Тем, что он не безопасен, когда в доме маленький ребенок. Забери его и красуйся у себя дома. — Сказать бы, что мне и темная шторка в одной из ванн не нравится, но решаю не перебарщивать. Хотя… — И шторка в ванной слишком мрачная. Черная. Ужасно.

— Значит, мойся в другой. Благо у тебя тут их целых две.

— А еще ножи недостаточно острые. — Гулять так гулять. Доставать так полностью, чтобы жизнь малиной не казалась. Осматриваюсь и думаю, что же еще такое ляпнуть.

— Что-то еще? — ехидно интересуется. Берет тебя, дорогой? Отлично. Это показатель того, что двигаюсь я в верном направлении.

— Коврика нет при входе в квартиру. И москитной сетки на окне на кухне. А еще мне кресло-качалка на балконе нужна.

— Правда, что ли? И как же ты в той своей халупе без этого жила?

— Страдала и мучилась неимоверно. — Наглость во всей красе. Невинно хлопаю глазами. Смотрю, как он собирается на выход. И вот даже интересно, правда ли он выполнит мои капризы.

И ведь выполняет. Почти. Спустя два часа появляется на пороге с огромной коробкой. И — ура! — с креслом. Плетеное, удобное, большое. Разве не счастье привалило? Распаковывает его, затаскивает на балкон, немного нервно кинув туда маленькую подушку и новенький красивый плед. Явно мягкий, но бросаться с детской радостью и убеждаться, подолгу лапая руками, не хочу. Не при нем, по крайней мере.

Начинает разбирать коробку со столом. Стаскивает картон, раскладывает пакеты с шурупами и прочим. А тот оказывается еще больше и длиннее чем его предшественник. Черный. Деревянный. И совершенно ненужный. Но повыпендриваться-то надо. И так и хочется поддеть по поводу не купленной шторки, но не лезу. Пусть так. Свою часть я отвоевала. И продавила его величество, что маленькая, но все же победа.

— Иди сюда, — подзывает спустя минут двадцать. Раздраженный в окружении открученных ножек. — Подержи, — кивает на одну из них. А я думаю, с какой стороны подстроиться, да так, чтобы Леше было максимально неудобно. Усаживаюсь такая себе впритык, ставлю деревянную часть стола между ног, обеими руками схватив ее. И поза архидвусмысленная. Потому что ему приходится, дабы видеть, куда и что он вкручивает, наклоняться поближе, а это в каких-то там сантиметрах двадцати от моих хлопковых трусов, что натянуты на пятую точку. Так как я по привычке шастаю в длинной майке дома. Ну а что? Девиз дня ведь: сломать и проверить. Вот и будем ломать терпение Алексеева. Раскалим добела и посмотрим, что из этого выйдет. Если раскалим…

Наклоняется и выдыхает. Вставляет в отверстие шуруп. И, чертыхнувшись, снизу вверх смотрит на меня.

— Отвертку подай. Она закатилась за твою спину.

Ах, отвертка? Ну конечно. Прогибаюсь, откинувшись назад, рукой шарю по полу. Хотел представление? Да, пожалуйста. То самое родимое уже в руке, но специально медлю. Не одной же мне весь день облизываться на его недоступность. Но игра на то и игра, чтобы делать все медленно и красиво. Потому-таки отдаю инструмент и наблюдаю за его действиями. За венами, что напряжены под кожей рук. Умелыми пальцами и глазами, которые скользят от стола ко мне, от меня к столу. И черт его знает, кого я сейчас дразню больше. Себя или его. Потому что он или нечаянно, или специально, но задевает мое бедро пальцами, вызывая полчище мурашек, которые дружным табуном бегут по коже. А в теле натянутой струной звенит просыпающееся возбуждение. И картинки в голове вспыхивают одна краше другой. Воображение на максимум разогнано. И я, конечно, не эксперт, но мне кажется, вряд ли здоровый мужик может терпеть подобное довольно долго. Тут срабатывают самые низменные инстинкты. Тут не работает голова… Наверное. Надеюсь.

Одна прикручена. На очереди три. А у меня уже состояние расплавленного на солнце кусочка масла. И остается только молиться всем святым, чтобы все там внизу было на высшем уровне и не выделялось слишком много влаги от играющего возбуждения, иначе… Иначе станет заметно подобное не только мне. Что как бы и не плохо. Но нежелательно, ибо у меня идея фикс сорвать его терпение с петель, а не показать собственную слабость перед ним.

Перекидываю ногу через высокую ножку стола. Специально, конечно же. Отодвигаюсь в сторону и сажусь в такую же позу с другой стороны. Дубль два, красавчик. Дубль, мать его, два. Кто сдастся первым? М-м?

Знакомый блеск глаз. Слишком знакомый и долгожданный, но руки твердо делают свое дело. А рукава-то уже закатаны по локоть. Нервничает? Да ладно? Леша? Нервничает? С чего бы это вдруг? Становится чуток смешно. Самую малость. Самую-самую малость. Куда больше же меня вставляет сама ситуация и молчание. Оглушительное, где слышен лишь тихий звук его манипуляций и собственное дыхание.

Пульс чечеткой барабанит в висках. И вторая долбаная ножка, которую я держу начинающими дрожать руками. Специально придвинувшись еще ближе, чем в прошлый раз. Ну, куда уж больше-то провоцировать? Мне что, трусы с себя стянуть? Откуда столько терпения в этом невыносимом мужчине? Да я бы на его месте наплевала на этот чертов стол, опрокинула бы на пол и выдрала по первое число, чтобы неповадно было. А он тут показывает чудеса выдержки. Словно кроме отвертки и шурупа нет ничего важнее в данный момент. Только лишь прожигает взглядом нечитаемым, как и всегда. Только вряд ли настолько равнодушным, насколько ему хочется показать. Идиот…

— Свари-ка мне кофе. — О господи. Этот чуток охрипший голос как ласка пробегает вдоль позвоночника. Не настолько ты кремень, Леша? Да? Только мне вот совсем не жаль.

— А как же стол? — Сама невинность с задранной майкой и оттеняющими загар бежевыми трусиками. Милость какая. Неужели не хочется трахнуть? Я бы трахнула.

— Не убежит, — слишком резко для равнодушного. Слишком быстро, будто ищет путь отступления и отсрочку.

Что же. Хочет кофе, будет ему кофе. Обеими руками схватившись как за шест, подбираю к себе ближе ноги и плавно встаю, чуть ли не обтираясь об ножку. Чтобы после неспешно прошествовать на кухню, кожей чувствуя хлесткий взгляд, кинутый вдогонку. Терпит? Пусть терпит. Зато я развлекусь. Если не свихнусь от собственной игры. Возможно, глупой и неуместной. Кто же спорит-то? Только долбаное сердце просит хоть какого-то развития событий, а тело слишком соскучилось без долгожданного напора. Уже скрутило все в узел давным-давно. Болезненный требовательный узел.