Наконец брат прервал молчание:

– Па. Прости нас за всё. По крайней мере меня, Клода вряд ли нужно за что-то прощать. Если уж подохнем на войнушке засратой – то хоть в немилости у тебя не будем.

– Не надо со мной прощаться так, словно вы на смерть идёте, – неожиданно резко бросил отец. – Я ни капельки не сомневаюсь в вас. Вы – образцовые бойцы, меч в руках держать умеете, к дисциплине приучены. По крайней мере, Клод уж точно приучен, а ты, Громмер, должен брать с него пример. На войне дисциплина – самое главное. Ослушаешься приказа – считай, подставил всё своё подразделение. Эх, война-война, пропади она пропадом…

Не знаю, зачем отец позвал нас в кабинет. Наверное, чтобы мы хотя бы на время не пересекались с мамой и Лорой. Вспомнив о Лоре, я решил допросить папу:

– Что с моей женой? Давно она себя так ведёт?

– Началось с твоим отъездом. Выбрось её из головы! По крайней мере такую, какая она сейчас. Отправляйся с лёгким сердцем на войну, и помни её жизнерадостной, улыбчивой, доброй, любящей. Это придаст тебе сил. А запомнишь её такой, какая она сейчас – впадёшь в уныние. Не надо. Уныние разит сильнее острой стрелы.

– Да как уж тут не предаться унынию, когда дома такое творится?

– Ты уж постарайся, сынок, – хмыкнул отец. – У тебя выбора-то особого нет. Хочешь выжить – думай только о деле, это я тебе как лучший ростовщик города говорю.

Амелита робко постучалась и принесла нам чай на подносе. Когда уходила, получила от Грома что-то вроде комплимента, если уста моего братца вообще могли говорить кому-нибудь что-нибудь приятное. Сидя в гнетущей тишине, лишь изредка разбавляемой какими-нибудь весьма депрессивными монологами отца, мы пили горячий терпкий напиток, ожидая неизвестно чего. Спустя томительный час этих посиделок я уже готов был придумать любой предлог, чтобы сбежать из родного дома, но всё-таки сдержал себя и остался сидеть на месте. К счастью, положение спас сам папа:

– Ладно, родные мои, давайте отправимся спать. Когда у вас отбытие?

– На рассвете, – соврал я, сам не зная, почему. Уж очень мне не хотелось оставаться дома в такой обстановке. – Точнее, на рассвете общий сбор, а когда точно отправляемся – я не знаю.

Громмер исподлобья взглянул на меня, но вопросов задавать не стал. Кивком и тяжёлым вздохом он подтвердил мои слова и отставил уже давно опустевшую кружку в сторону.

– Нам пора отправляться, – сказал я. – Простимся со всеми и пойдём.

– Добро, – кивнул отец.

Па не ложился спать, ожидая нас в гостиной, чтобы проводить. Мы же тем временем прошлись по дому, возможно, в последний раз осматривая его убранство. В комнату матери я заходил один – Гром остался стоять снаружи; и пусть лучше так, чем он спровоцирует маму на очередной скандал лишь одним своим присутствием. Возле опочивальни Лоры, нашей с ней спальни, я простоял некоторое время в нерешительности, но братец меня приободрил хлопком по плечам и буквально затолкнул в помещение.

Жена не спала. Она лежала на просторной кровати, укутавшись в тёплый плед, читая при тусклом свете свечи Абра’Фальские сказки, вошедшие в моду как у детей, так и у взрослых ещё несколько лет назад. Увидев меня, она демонстративно фыркнула и уткнулась носом в желтоватые страницы, явно не желая со мной разговаривать. Я присел на противоположный край кровати, долго собираясь с мыслями и силами, чтобы сказать хоть что-нибудь. Поведение Лоры выбивало меня из колеи, и я, чёрт возьми, не понимал, какого хрена вообще происходит! Я мог бы начать ей объяснять всю важность моего выбора, от которого, возможно, зависят судьбы и жизни многих людей. Мог бы вымаливать её прощения, сидя на коленях, и в очередной раз признаваясь в вечной любви. Мог бы врать о том, что всё это несерьёзно, что на самом-то деле никакой опасности нет, и я совсем скоро к ней вернусь, и тогда уже мы воссоединимся до конца наших жизней. А, может, и дольше.

Но вместо этого мне на ум не пришло ничего лучше, чем просто положить ладонь на её выступающую из-под пледа крохотную ступню, гладить и… молчать. Я просто молчал, глядя на фигурку под одеялом, в которой уже явно проглядывались очертания живота, находящегося «в положении». Когда-то Лора свела своей красотой меня с ума, и продолжает сводить меня каждый раз, когда я её вижу. Но это её поведение… в конце концов мне удалось заставить себя поверить в то, что это всё из-за беременности. Ведь на сколько мне известно, женщины порой ведут себя очень странно, когда вынашивают под сердцем своё будущее дитя. Их даже не судят так строго, если они совершат какое-нибудь преступление: если человека убил мужчина, то его посадят в темницу на долгие годы или даже казнят, а если убийство совершит беременная девушка, то наказание будет, вероятнее всего, условным, или, по крайней мере, далеко не таким жестоким.

Так мы и просидели молча с четверть часа, пока за дверью демонстративно не начал откашливаться мой братец. Я всё так же молча встал, окинул Лору прощальным взглядом и направился к двери, но перед самым выходом жена меня всё-таки окликнула:

– Клод, – почти без эмоций произнесла она.

– Да, любовь моя? – стараясь сдержать бурю в груди ответил я.

– Я тебя ненавижу, – тихо прошипела Лора. – Можешь сдохнуть на своей войне, мне плевать.

Сказать, что я впал в ступор – ничего не сказать. Мои ноги словно вросли в пол, глаза превратились в калёное стекло, в груди стало горячо, как в костре Инквизиции, а всё тело пробила ужасная, почти лишающая сознания дрожь. Не сразу я заметил, что челюсть моя отвисла настолько, что ещё немного – и её можно было пнуть носком ботинка, даже не отрывая от пола ноги.