Пехотинец, воспользовавшись тем, что противник отвлёкся, поднял правую руку, всё ещё сжимающую рукоять палаша, и с силой вогнал своё оружие в северянина вертикально вверх, метя в область паха. И лезвие без особых проблем вошло в тело по самую рукоять, рассекая большую часть внутренних органов, начиная с мочевого пузыря и кишечника, а заканчивая лёгкими и сердцем. Северянин не издал ни звука, лишь на раскрывшихся от боли и удивления губах застыл немой крик удивления. Он начал падать прямо на свою недавнюю жертву, и пехотинец одной волею богов сумел вовремя перекатиться в сторону, успев заодно вытащить из тела врага свой меч.

Будто по заказу вдруг снова поднялась пурга, причём ещё сильнее, чем прежде. Королевский гвардеец собрал в кулак остатки воли и принял вертикально положение, помогая себе подняться палашом, словно костылём. Левая рука не реагировала на мысленные команды и висела мёртвым грузом. Благо, что болеть перестала, и пехотинец ума не мог приложить, по прихоти какой небесной силы пропала вся боль.

Вьюга завывала так сильно, что теперь не слышался даже хруст снега под ногами. И было неизвестно, откуда произойдёт очередная атака. Теперь оставалось надеяться только на удачу.

Пехотинец, вонзив палаш в сугроб, освободившейся рукой сорвал с себя накидку и плащ. Было тяжело, голова ходила кругом, но он справился и устоял на ногах. Избавившись от ярких элементов одежды, снова опустился на одно колено, стянул с поверженного северянина белую волчью шкуру и накинул её себе на плечи, плотно затянув все шнурки и тесёмки. Возможно, думал пехотинец, такая маскировка могла помочь ему выиграть лишние несколько секунд, когда ему придётся неожиданно столкнуться с очередным противником.

Заунывный шум пурги не смог заглушить волчий вой, который на этот раз слышался куда отчётливее, чем раньше. Завывания хищника бодрили и даже несколько воодушевляли.

Снова вооружился мечом и, не раздумывая, отправился вперёд, выбрав случайное направление. Думать над этим явно было бессмысленно: враги могли таиться где угодно. Пехотинец отметил, что находится будто бы в белоснежном коконе, который двигался вместе с ним туда же, куда идёт он сам.

И удача вдруг повернулась к нему лицом. Прямо перед ним оказалась спина одного из северян, который сидел на корточках, держа в руках лук с вложенной в него стрелой и слегка натянутой тетивой. Противник не услышал приближающегося к нему королевского гвардейца. Не заметил нависшей над ним тени от клинка. Не успел выкрикнуть ни слова, когда лезвие вонзилось ему в шею и буквально утонуло в ней, опустившись до самого желудка.

С трудом заковылял дальше, снова выбрав случайное направление. Дважды столкнулся с обледеневшими кустарниками и низкими молодыми елями, которые сперва принимал за очередных врагов. Блуждал ещё пару минут, пока не столкнулся со следующим северянином практически лоб ко лбу. Противник был готов к этой встрече: сразу же рубанул от плеча, но промахнулся: пехотинец чудом успел пригнуться и ушёл вбок поразительно грамотным вольтом. Поразительным, потому что он сам от себя не ожидал провернуть такой манёвр, находясь в предсмертном состоянии и изнывая от боли в раненой ноге. Уйдя в сторону, сразу же резанул врага по бедру, в очередной раз мысленно усмехнувшись над тем, как северяне пренебрегают тяжёлой защитой вроде стальных набедренников и ограничиваются в большинстве своём клёпаными доспехами из вываренной кожи. Раненый с рёвом ударил туда, где только что был пехотинец, но снова промахнулся – тот уже был за спиной северянина и наносил очередной удар, на этот раз колющий. Лезвие без особых проблем вошло в тело чуть пониже лопаток, перебив позвоночник и оборвав ещё одну жизнь.

Через несколько десятков шагов произошла встреча сразу с двумя противниками. Те, завидев пехотинца, сразу же стали его окружать, каждый отвлекая внимание на себя. А пехотинец, который по задумке его соперников должен был пятиться и отступать, вместо этого ринулся вперёд на одного из северян, но в самый последний момент пробитая стрелой нога отказала двигаться и подвела своего носителя. Королевский гвардеец рухнул в снег лицом, успев, однако, во время падения как следует рубануть палашом одному из противников по животу. Как оказалось – очень даже успешно, потому что тот, крича от боли, свалился рядом, и сжался в позе эмбриона, испытывая невероятные мучения и стремительно истекая кровью.

Второй северянин ударом сапога выбил меч из рук пехотинца и перевернул его лицом вверх. Неприятно улыбнулся, хищно облизал синюшные то ли холода, то ли от боевого окраса губы, и откинул свою булаву в сторону. Затем присел рядом с выбившимся из сил пехотинцем, стянул с него шлем, достал из-за голенища сапога длинный кинжал и слегка надавил лезвием на горло гвардейца.

– Вот твои смерт и приходить, – на ломаном Ахариамском произнёс северянин, а затем перешёл на свой родной язык. – Ноу мунто дейа Вейхум, дритсекка.

У пехотинца не осталось ни капли сил чтобы сопротивляться. В его голове снова пронеслись картинки из прошлого. Дом, семья, фисташковые деревья в саду. Не осталось сил даже для сожалений или раскаяний. В голове крутилось лишь желание поскорее покончить со всем этим.

И вдруг произошло нечто, что произойти никак не могло. Раздался приглушённый оклик. Северянин, не убирая кинжал от горла пехотинца, повернулся на звук и в тот же миг получил по челюсти мощнейший удар чем-то похожим на тяжёлый боевой молот. Послышался звук ломающихся костей, который звучал для лежащего на снегу и уже готового к смерти пехотинца как райская музыка.