Что это такое ты поймала? Зачем?! Как можно было подумать!.. Как же ты сможешь быть этой ужасной, страшной зверюгой, если даже не можешь обратиться!.. Мы же помогаем тебе, милая, ты представь, как вскакиваешь на огромного хищника и ломишься сквозь лес, или как летаешь над мирным домом, чего тебе ещё надо?

И вот сейчас — «ты настоящая ласка», наконец-то. Молодец! Осталось только прожить правильную ласочью жизнь и умереть правильной ласочьей смертью, только и всего. Забудь всю ерунду про тихую, мирную жизнь, вот тебе новая цель, вот тебе новый смысл, как же ты жила-то без них, бедная.

Почему же ты не идеальная, замечательная Ара! Все вокруг любят Ару; Ару нельзя не любить; Ара прекрасна, Ара душа компании, и все собираются вокруг, когда Ара начинает петь, и пирожки у неё получаются лучше маминых. Ах, какая большая, красивая судьба должна была быть у Ары! Ах, если бы только Полуночь была милостива, а Ара была жива!.. Ты бы тянулась за ней, как подсолнух пытается стать подобным солнцу.

Ужасный конец, ужасный. Мы не можем допустить, чтобы это случилось с тобой. Ара была сильной, Ара была поразительной, Ару любили все — но даже этого не было достаточно. Что уж говорить о тебе, крошка?

Мы любим тебя, милая. У тебя что-нибудь будет, но…

Но я не Ара. Не Ара!

Да пошли вы все нахрен!

И ты, знаток психологических травм, будешь первопроходцем.

— Я поболтал с ребятами из следственной, — растерянно сказал Арден, кое-как собравшись в кресле, — но, по-моему, ты хочешь сейчас о чём-то другом?

— А что, тебе есть какое-то дело до того, чего я хочу?!

Во мне всё кипело от злости, и от пара крышечка подпрыгивала и приплясывала, нервно звеня, — ещё секунда, и сорвёт совсем.

— Представь себе, мне есть дело. Кесса, что случилось?

Он встал, попробовал взять меня за руки, притянуть к себе, но я оттолкнула его с такой неожиданной силой, что Арден запнулся за ковёр и едва не упал.

— Убери руки!

— Кесса, что…

— Ты вломился в мою жизнь! Как к себе домой! И теперь собираешь её из обломков так, чтобы тебе было удобно! Какая разница, чего я хочу, если из меня можно сделать правильную ласку, которая будет служить твоей семье до конца дней?! А самому сделать глаза красивые и втирать всякую чушь про то, что это якобы и есть «любовь»! Давайте ляпнем всякого, навешаем этой дурочке лапши на уши, и пусть она послушно станет, кем надо, лишь бы…

Арден нахмурился.

— Матильда прходила?

— Шматильда!! Всё изначально и было для этого, да?! Ты приучаешь меня, как какую-то… собаку! Погулять, типа романтик, потом надавить, потом побыть сладкой лисичкой, потом опять надавить. Притащил меня сюда, наговорил сиропных слов, и теперь-то я растаю и никуда не денусь! Вот мне ещё мировое зло и великий смысл, и… — мой голос сорвался на предательский, ломкий шёпот: — Так это было, да?

По правде, я планировала это всё совсем не так. Я думала, я смогу подчёркнуто-холодно обсудить что-нибудь о делах, выставить его за дверь и быть ледяной королевишной.

Это всё было почти что истерикой. Я бурлила словами, они лились из меня яростно, зло, снося собой и ломая все плотины из привычных социальных норм, вежливости и хоть какого-то самоконтроля. Мне хотелось его бить всем, что попадётся под руку, и забить так до смерти, а потом выйти в окно; в глазах гуляли цветные пятна; мне хотелось, чтобы он подошёл, стиснул, обнял и убедил, что всё это нелепая случайность, что ему не всё равно, что я кому-нибудь нужна просто так.

Меня сносило этим потоком, топило, и не различить уже, где верх, где низ.

Не знаю, что было у меня в лице. Не знаю, что Арден понял, до чего догадался, а, может, это и вовсе была глупая случайность, спонтанный жест, только и всего. А может быть, он и правда в чём-то взрослее меня, и голова у него свежая, и внутри ещё остались какие-то силы, чтобы быть выше дурацких обвинений.

Или ему и правда было настолько надо. Или что-нибудь ещё.

Арден вздохнул, взял меня за руки осторожно, будто давай возможность отстраниться, привлёк к себе — так, что я уткнулась носом в жёсткий воротник рубашки. Он дышал поверхностно, отрывисто, будто обиделся или рассердился, но тёплые ладони обнимали меня ласково.

Он пах гостиничным шампунем — простым и немного мятным. Он пах пряным, кисловатым после дождя Лесом: подгнивающей прошлогодней листвой, влажной корой и птицами. Он пах человеком и зверем, карандашным графитом и заклинаниями, кухонной солью, замешанной с сушёными травами, и немного запретной магией.

Он пах домом. И я разбилась.

Я разрыдалась некрасиво, в голос: искривлённым уродливо непослушным ртом, широкими дорожками невкусных солёных слёз, болезненно опухшими глазами и лихорадочными, жадными попытками затолкать в себя воздух. Пыталась что-то сказать, объясниться, — но не могла; вместо сложных слов получались неуклюжие всхлипы, вместо фраз — резкие рывки диафрагмы.