Слезть с ящиков оказалось сложнее, чем залезть на них: расстояние между верхом штабеля и потолком было совсем небольшим, и я не могла там ни развернуться толком, ни нормально за что-то уцепиться, и из-за этого долго вслепую искала ногами опору. Ещё на свету оказалось, что я порядочно вымазалась в грязи: пыль там была уже не летучая, а маркая, липкая.

— Не дуйся, — шепнула я ласке.

Она просыпалась тяжело, с трудом, а туман вокруг неё клубился тёмным и раскачивал мир. Зверь казался будто бы пьяным, вялым и неуверенным. Услышав мой голос, он попытался вскочить на лапы, но те безвольно разъехались в стороны.

— Тссс, — проворковала я, почувствовав короткий укол вины.

«Я не просила об этом, — напомнила себе я, — я вообще не собиралась её ловить!»

Артефакт на груди нагрелся, потяжелел и неприятно оттягивал шею. Я украдкой потёрла косточки на груди, там, где смыкаются рёбра, проверяя: не осталось ли вдавленного следа?

Голова была несвежая, во рту — неприятный горький вкус, но кровь носом не пошла, и руки почти не дрожали. Хотелось содрать артефакт с себя, кинуть на самое дно чемодана, а лучше даже — со скалы в залив.

Что ж, если это — цена, я видела и дороже.

Повторять мои выкрутасы вызвалась ласка — та самая юная девица с дурацкими косичками, которую я уже видела при Матильде в мастерской Чабиты, когда они забирали клановую корону. Тогда она всё время широко улыбалась, как будто бы уголки губ у неё сами собой разъзжались в стороны.

Девицу звали Става и всякий раз, о чём-то задумавшись, она трясла головой так, что косички били её по лицу и по затылку. Заплетённые излишне туго, они глупо торчали в разные стороны; в косы ласка вплела холодно-голубые, дурно сочетающиеся с пшеничными волосами, атласные ленты. Поручение она приняла с открытым энтузиазмом и при этом сосредоточенным, чуть грустным выражением в глубине глаз.

— Посмотри на Летлиму, — одними губами сказала она мне, когда я сняла с себя артефакт и глубоко вдохнула чистый, не пропахший тленом воздух.

Я глянула украдкой. Волчья Советница наблюдала за экспериментом из-за колонны вентиляционных коробов; она буравила меня тяжёлым недовольным взглядом и сказала что-то в сторону сквозь зубы. Мастер Дюме в ответ чуть приобнял её, заставляя повернуться к нему, и принялся писать в тетради.

— Что это значит? — так же губами спросила я.

Ласка пожала плечами и отвела взгляд.

Я нахмурилась. Мастер Ламба вытягивал шею со стула, силясь разглядеть, как я поглаживаю пальцами камни на своём артефакте, встряхиваю его, заставляя ртуть омыть стеклянную капсулу со всех сторон.

— Мне нужна будет капля твоей крови, — сухо сказала я Ставе.

Она сама уколола палец невесть откуда взявшимся ножом, я выпоила артефакту крови и заговорила слова — знакомые, тяжёлые, неуклюжие с непривычными глагольными окончаниями.

— Может быть немного неприятно, — предупредила я.

Шнурок путался в волосах, а ласка оказалась меня немного выше, и пришлось привстать на цыпочки, чтобы надеть на неё артефакт. Става неглубоко, будто неуверенно вдохнула. Зрачки её странно дрожали, то разливаясь на всю радужку, то сужаясь в точку, лицо побледнело до синевы.

Става неловко, вымученно улыбнулась, — а потом рухнула на колени и страшно закричала.

Она кричала так сильно, безостановочно, словно звук взорвался где-то у неё внутри и теперь выходил ударной волной. Это был пронзительный, оглушающе высокий вопль; он звенел в каждой черте обезображенного криком лица, в наэлектризованных волосах, в дрожащих расширенных глазах, залитых чернотой зрачка; он трясся перенапряжённой мышцей и мертвел синюшными полукружиями ногтей, отчаянно вцепившихся в медь артефакта.

Я дёрнула его на себя. Става держала крепко, отчаянно. Её била крупная жадная дрожь, а пальцы обхватили круг артефакта так, что казалось — сейчас сломаются. Я кое-как развернула её кисть, попыталась разжать руку, но легче было бы справиться со слесарной струбциной; металл жёг кожу; камни мерцали плохим, масляным блеском, за которым следует напряжённый технический скрип и надрывный хлопок разлома.

Вокруг — суета: кто-то зажимал уши, кто-то расталкивал толпу медицинским чемоданом, кто-то орал в рацию короткие команды, кто-то скупыми движениями выставлял камни на алтарную панель. Я видела краем глаза, как Арден и незнакомая мне заклинательница в четыре руки сплетают гасящие чары, и реальность вокруг них сминается, заворачивается спиралью, — а мои руки нашли на столе нож, которым Става пустила кровь.

Я перевернула его и с силой ударила основанием рукояти в стеклянную капсулу. Потом ещё, и ещё, и ещё, пока стекло не сложилось, лопнув, само в себя; тогда я снова перевернула руку Ставы, и ртуть, собравшись в горошину, упала на бетонный пол и разбилась кляксой.

Ставу тряхнуло последней судорогой, и пальцы, наконец, разжались. Артефакт остался в моей руке, а сама девушка рухнула, будто кто-то перерезал невидимые ниточки.

Всё это длилось, быть может, минуту, а показалось — целую вечность.