– Присаживайтесь, молодежь, мне нужно пару звонков сделать.

Он снова подмигивает, легонько хлопает Мира по плечу и забирает мобильный с массивного стола, заваленного эскизами и какими-то документами. Я усаживаюсь в черное кресло, складываю руки на коленях, как примерная школьница, рассматриваю кабинет.

– Делать тату очень больно? – решаюсь наконец на самый важный вопрос, а Мир, откинувшись на спинку своего кресла, задумывается.

– Все зависит от места нанесения и профессионализма мастера. Мои первые татухи бил не Брэйн, и это был лютый треш. Честно, чуть не рыдал. С Брэйном проще, он умеет заряжать спокойствием.

Это я уже заметила.

– Если было больно, зачем ты продолжал их делать? – удивляюсь, потому что кажется: если в первый раз было невыносимо до слез, то зачем снова «нарываться»?

– Я мазохист, – смеется. – А если серьезно, это дело засасывает. Сложно остановиться. Все время хочется еще. Ну, либо у меня нет силы воли.

Он снова смеется, на этот раз громче. Мирослав вообще выглядит удивительно расслабленным, спокойным.

– Ты словно домой попал, – отмечаю, потому что он именно так и выглядит.

– Почти, – трет пальцем подбородок, смотрит на меня огненно, пылко. И снова ощущение, что мы оказались вдвоем во всем мире, и нить толстая натягивается между нашими взглядами, притягивает друг к другу. Только щелчок замка за спиной останавливает от того, чтобы снова не начать целоваться. Наваждение какое-то.

– Ой, я помогу, – вскакиваю, когда Брэйн входит в кабинет с большим подносом в руках.

– Она у тебя всегда такая метушливая? – Брэйн шикает на меня, и это выходит… смешно. – Вот правильно, на место садись и нечего в гостях за подносы хвататься.

Мне страшно представить, какое грозное и устрашающее впечатление своими габаритами производит Брэйн на людей низкого роста, если даже мне приходится задирать голову. Он даже Мирослава выше примерно на полголовы, а руки такие мощные, что, кажется, способны любого на части сломать.

– Вы очень большой, – констатирую факт и, улыбнувшись, возвращаюсь на место. Брэйн смеется, удивительно осторожно ставит поднос на стол, при этом не задев ни одной бумаги.

– Да уж, не маленький. Вечная морока с кроватями, приходится на заказ брать. Жаль, не со всеми потолками такой фокус можно провернуть, – Брэйн усаживается в «директорское» кресло и окидывает меня внимательным взглядом. – Моя жена говорит, что я до сих пор расту, хотя давно пора было остановиться.

В его голосе появляется тепло, которого от него никак не ожидаешь. Я слежу за взглядом Брэйна, замечаю очередной портрет синеглазой балерины в белоснежной пачке, кружащейся под падающими осенними листьями.

– Это она?

– Ага, моя Поля, – в глазах появляется нежность, которая… очаровывает.

Если можно о чем-то мечтать влюбленной девушке, то только о том, чтобы мужчина с такой нежностью о тебе рассказывал посторонним людям.

– Как она, кстати? – спрашивает Мир и настойчиво обхватывает мою руку, укладывает себе на колено. Будто я исчезну, если он перестанет меня касаться.

– Она боец, – усмехается Брэйн. – Ругается на меня, что работать ей запрещаю. А как ей разрешить, если у нее живот, как воздушный шар, и ноги отекли? Нет уж, пусть сидит у родителей, а то у меня инфаркт с ней будет. Упертая же, невозможно.

– Пацан будет?

– Пацан, – гордо заявляет Брэйн и грудь выпячивает.

Господи, это очень мило.

– Мне кажется, вы будете хорошим отцом, – говорю внезапно, сама от себя этого не ожидая, но поздно ловить слова.

Брэйн хмыкает. И будь я проклята, если на его щеках не выступил смущенный румянец.

– Мир, кстати, покажи бок, – вдруг требует, и Мирослав, улыбнувшись мне, задирает футболку.

Мамочки, вот я и увидела его торс, и он… нет, это слишком красиво. Мирослав подходит к Брэйну, поворачивается левой стороной, а тот рассматривает свежую татуировку под пленкой и удовлетворенно улыбается.

– Одно счастье для меня, когда клиенты ухаживают за татуировками. А то вечно напортачат, мылом хозяйственным помоются, а потом мастер виноват, что там все воспалилось.

Видно, это его больная мозоль, потому что он еще долго рассуждает о безответственности некоторых товарищей, а я слушаю с интересом.

– Одевайся, Мир, ты лучше меня все знаешь.

Смеется, а Мирослав, к моему разочарованию, надевает футболку.

– Так, молодежь, пейте чай и рассказывайте. Дядя Брэйн послушает.

Делает несколько оборотов вокруг своей оси, кресло под ним угрожающе скрипит, а я откашливаюсь. О чем рассказывать? Об аварии? Неловко. И так видно, что со мной что-то случилось, а сыпать подробностями я не большой любитель. Мир успокаивающе гладит мою руку, подается чуть вперед, будто бы меня от всего на свете закрывает, и говорит: