– Вижу, не с пустыми руками пожаловали, Василий Семенович. Опять святая контрабанда?
– бородач скептически улыбнулся.

Искусствоведы-контролеры появились в международном аэропорту Шереметьево недавно, когда в связи с антикварным бумом, захлестнувшим Запад, участились попытки нелегального вывоза художественных и исторических ценностей за границу. Поскольку искусствоведы были здесь людьми новыми, таможенники относились к ним несколько недоверчиво и не сразу находили общий язык. Вот и Василию Семеновичу, старому таможенному волку, казалось, что этот молодой бородач слишком самоуверен и недостаточно серьезен для такой ответственной работы. Он не принял шутливого тона по поводу "святой контрабанды" и суховато сказал:

– Прошу посмотреть эту доску.

Не выпуская из рук стакана, бородач взглянул на икону:

– Конец девятнадцатого или начало двадцатого века. Масло. Чем вас заинтересовал этот ширпотреб?

– Не знаю, может, и ширпотреб, в этом вы должны лучше разбираться, сдержанно заметил инспектор.
– Однако странно себя ведет владелец этого ширпотреба.

– Странно?
– Бородач сделал глоток, ожидая продолжения.

– Вот именно, странно.
– Инспектор хотел еще что-то сказать о своих подозрениях, но передумал и лишь добавил: - Нервничает. С чего бы это? Вы уж посмотрите подробнее доску.

Искусствовед с неохотой (так по крайней мере показалось инспектору), отодвинул, наконец, в сторону свой стакан, взял икону, провел ладонью по ее шершавой тыльной стороне, потом взвесил в руке и задумчиво пробормотал:

– Действительно... Что-то слишком легкая для современной доски... Да и шпоны не те.
– Он достал лупу и внимательно осмотрел изображение. Так... кракелюры подозрительные. И даже очень. В общем, нужна тщательная экспертиза. А владелец-то доски кто?

– Один англичанин. Фирмач.
– Инспектор назвал известную фирму электронного оборудования.
– Часто у нас бывает, по-русски говорит не хуже нас с вами.

– Да неужели?
– почему-то удивился искусствовед-контролер.
– Скажите пожалуйста, научился. Молодец.

Англичанин стоял возле стойки и явно выражал крайнее нетерпение.

– Господин офицер, что это значит?
– Он старался говорить вежливо, с видимым трудом скрывая раздражение.
– Я рискую опоздать на самолет.

– Не беспокойтесь, господин Робинсон, - самолет без вас не улетит. Но только полетите вы без иконы. Вот документ о том, что временно, до выяснения некоторых обстоятельств, мы оставляем ее в таможне. Если все будет в порядке, мы вышлем икону в Лондон или оставьте доверенность на ее получение вашим друзьям в Москве.

Холеное, чисто выбритое лицо Робинсона покрылось красными пятнами. Весь его джентельменский лоск как рукой сняло.

– Я категорически протестую против этого произвола и требую вызова представителя посольства Великобритании. Я буду жаловаться. Я честный коллекционер, господин офицер.

За годы службы в таможне инспектор повидал всякое, и потому гневная тирада иностранца не произвела на него никакого впечатления.

– Жаловаться - ваше право, господин Робинсон, - однако, позвольте вам напомнить, что мы действуем в строгом соответствии с Таможенным кодексом СССР, и вы обязаны подчиняться нашим законам. Что же касается представителя посольства, то для его вызова не вижу никаких оснований. Он сделал паузу и как бы между прочим добавил:

– В конце концов, если вам так дорога эта икона, за которую вы уплатили, судя по счету, 85 фунтов, вы можете остаться до выяснения интересующих нас обстоятельств.

Убедившись, что дальнейший разговор ни к чему не приведет, Робинсон решил "сохранить лицо" перед этим непреклонным русским чиновником и передал ему свою визитную карточку.

– Здесь мой адрес. Перешлите мою икону, когда выясните все, что вас, - он подчеркнул это слово, - интересует.

– Обязательно, господин Робинсон, - усмехнулся инспектор. Счастливого пути, - и занялся очередным пассажиром.

"ИЛ-62" с мистером Робинсоном на борту пролетал над Копенгагеном, когда зазвонил телефон в кабинете начальника одного из отделов МУРа полковника Ломакина. Выслушав доклад дежурного по отделению транспортной милиции в Шереметьевском аэропорту, Ломакин положил трубку на рычаг, встал, медленно прошелся по тесноватому, заставленному огромными разноцветными сейфами и потому казавшемуся еще меньше кабинету, распахнул форточку. В комнату ворвался свежий морозный воздух, в котором, однако, явственно ощущался запах отработанного бензина. Он посмотрел вниз. Солнце уже успело подняться высоко, и под его лучами ослепительно сверкали позолотой луковки старинной церквушки. Ломакин невольно залюбовался открывшейся картиной. Было в этой простой, исконно русской церквушке, приютившейся в тихом переулке возле шумной, забитой автомобилями Петровки, что-то бесконечно трогательное, беззащитное. "Им только дай волю, - с неожиданной злостью подумал полковник, вспомнив о недавнем звонке из Шереметьева, - они бы и эту церковь уволокли. По кирпичику. Коллекционеры. Сволочи".

Он набрал номер внутреннего телефона и коротко бросил:

– Алексей Васильевич, зайди.

Минут через пять в кабинет вошел высокий спортивного вида мужчина лет тридцати пяти в хорошо сшитом костюме. Майор Алексей Васильевич Голубев возглавлял в МУРе группу, в задачу которой входило расследование преступлений, связанных с хищениями произведений старинного искусства. Прежде чем возглавить группу антиквариата, как для краткости называли ее в МУРе, Голубев работал в следственном отделе, а еще раньше учился на юридическом факультете Московского университета.