Зачем и откуда даже у современного, величественно расфуфыренного червяка в руках оказался этот неожиданно пределикатнейший предмет? И потом, зачем видео именно эпохально значимого, официального выступления первого лица государства просматривал наш червь? Страшусь вымолвить, уж не собирался ли он глумливейшим образом подточить самые... самые основы?

Андрей Вильгельмович со страхом вновь взглянул на планшет - в экстазе пафосного угара, велеречиво ясно, доходчиво и незатейливо доступно с матового зерцала экрана красноречивейше вещал... вещал президент-червяк!

Он также был одет в элегантно подогнанный костюм, на шее красовался элегантно повязанный галстук, говорил толково и запредельно ясно (в основном о вещах бестолковых и очевидно разумеемых), но замест лица... откровенно и явственно... настойчиво и глумливо... проступало раскормленное рыло самодовольно юродствующего червяка!..

Несчастно испуганный наш Андрей Вильгельмович до самого конца злосчастного путешествия не смел не только что со страхом взглянуть на незапно преобразившегося соседа и чудовищный планшет в его руках, но даже и шелохнуться на изломанно потёртой своей седушке. Уткнувшись потерянным взглядом в стоящий неподалёку погребальный венок, он, кажется, силился прочесть на причудливо свившейся траурной ленточке традиционную блажь прощально слезливого воззванья... Мысли, феерически непоследовательные, бессвязные мысли, невольным роем кружащие в его бедной голове... а впрочем, автор оставляет благорассудительно догадливому читателю самому, на собственно разумеемое усмотрение составить представление о роде и порядке мыслей нашего героя.

Также не берусь терзать твой слух, о мой достойномудрейший читатель, длинным пересказом того, что именно пережил Андрей Вильгельмович по приезде. Несколько дней сряду впечатлительный финн был, что говорится, будто сам не в себе. Черви, сановито осклизлые, вездесущие черви мерещились ему повсюду - в шкафу, за холодильником, под кроватью и даже...
– в зеркале, в старо запылённом зеркальном отображении Андрей Вильгельмович страшился увидеть вдруг (внезапно и явственно) наглое высокоумие смешливо презрительной червячной рожи.

Но время шло, ни в шкафу, ни за холодильником, ни под слегка покосившейся на бок несчастно скрипливой кроватью не обнаруживалось даже малейшего намёка на самодовольно обнаглевшую живность неспешно расползавшихся, жирных и лениво сибаритствующих червей. Зеркальное отображение также в свою очередь успокаивало - на Андрея Вильгельмовича смотрел с беспокойством испытующей серьёзности всё тот же знакомый лик скромно невыразительной и огорчительно престарелой сантехнической наружности.

Вполне успокоенный и ободрённый этими обстоятельствами Андрей Вильгельмович тем более охотно уверил себя, что происшедшее в маршрутке ему показалось, что представительный господин у окна был всего лишь представительным господином весьма почтенной и весьма, весьма, весьма строго внушительной наружности (но никак не более того), что видео с правителем той страны, где имели честь проживать и Андрей Вильгельмович, и Ростислав Иванович, и тот же благословенно достопочтеннейший господин в мешковатом костюме неопределённо землистого оттенка,- эпохально значимое, важнецки наиважнейшее из целого ряда необходимейше наиважнейших видеоповествований именно с правителем и о правителе, но никоим образом не о препасквильно негоднейшем, ничтожнейшем и самозабвенно крикливейшем червяке.

Утвердясь в благословенной мудрости неожиданно спасительного своего умозаключения, Андрей Вильгельмович будто воскрес, будто ожил; с весёлым энтузиазмом (в тихом удовольствии явно ожидаемого результата), как бы невзначай, он подглядывал в старо запылённом зеркальном отображении неизменно торжествующий взгляд издавна и преотлично знакомой ему персоны. Тут-то Андрей Вильгельмович цокал языком, хитро жмурил глаз, хмыкал и, чрезвычайно довольный собой, отправлялся прочь... однако ненадолго, но именно с тем, чтобы самое большее через полчаса совершенно случайным образом вновь не объявиться пред тем же спасительно оправдательным своим зерцалом.

Всё улеглось и успокоилось, всё само собою утишилось и образовалось. Андрей Вильгельмович вновь стал вполне деятельным, вполне подающим радостные надежды сантехником с увлекательной и захватывающе радужной перспективой планов на будущее. Сам Андрей Вильгельмович смеялся над недавними своими страхами, теперь ему казались необыкновенно диковиннейшим вздором, басней да и глупостью - и господин у окна, и траурные венки, и самый даже президент с его цветастой скукой заученно самоуверенных и пространно бессодержательных речей.

Однако же и то - оправившись от престранно дивного своего злоключения, Андрей Вильгельмович вернулся к навязчивой идее рыболовного досуга и выращивании для того вёртко упругих красавцев-червей. Нетерпеливо впечатлительная его натура жаждала действия, увлечённо вдохновенное сердце словно птица, вырвавшаяся из пут и желающая позабыть ещё недавние свои страхи и ужасы, алкало действенного приложения усилий, мысли мешались в волнующе страстном предвкушении празднества и счастья, поприще, широко открывающееся пред неугомонным внутренним взором...