Она хотела поделиться сомнениями с Катей, но ужас снова сковал, разом уничтожив все иллюзии и надежды. Прямо перед ней прошли ноги – огромные, как у всех от кого сегодня в метро исходила угроза, и как ей показалось – облаченные во что-то тяжелое, наподобие сухого гидрокостюма и то, к чему она уже привыкла – хищное, сверкающее как панцирь ядовитого членистоногого – иностранное автоматическое оружие. А в следующую секунду весь их тамбур утонул в реве. Из недр подземелья к ним неслось чудовище. Топот сотрясал перекрытия. Даша ощущала вибрацию даже здесь – на балконе.

Рев накатывал волнами. После первой волны слух уловил легкое постукивание за дверью. Там – они. Действуют по своему коварному замыслу. Никаких сомнений. Что же делать? Не в силах решить столь неожиданно навалившуюся дилемму, Даша попыталась забиться в угол, но перед глазами возник уплывающий на лодке черноволосый мальчишка из смутных детских грез, а затем, почти сразу вспомнилось медленное дыхание его взрослого воплощения за широким пилоном на «Площади Ильича», когда она потеряла комодского варана и запаниковала.

Даша рывком бросилась к двери, провернула ключ coelom. Дверь за спиной треснула от мощнейшего удара. Катя завизжала так, что заложило уши. Даша провернула ключ еще раз. Замок открылся и упал под тяжестью основания. Дверь за спиной разлетелась. На Дашу упал свет и жар. Засовы открыть она не успела.

Пустовалов шел по узкому коридору навстречу черному облаку – он не знал зачем и не чувствовал угрозы, ноги сами несли его. Под ногами скрипел песок, как на той заброшенной стройке, где чуть раньше он разбил себе голову, не сумев допрыгнуть до края бетонной плиты. И он знал, что здесь песок точно такой же. Более того – это тот же самый песок. Там кварцевая толща скрывала бетонное основание гигантского ангара, успевшего состариться, оставаясь при этом недостроенным. Здесь под песком пол тоже был светло-серый, и такие же блочные стены. Стены были сдвинуты, делая коридор неестественно узким, в нарушение всех строительных правил. Каждые пятнадцать метров проход освещала тусклая, забрызганная строительным раствором лампочка на двадцать четыре ватта. Их оставалось всего девять – до тьмы. Минуя пятую, Пустовалов услышал детский плач. Его он тоже слышал раньше. Пустовалов опустил взгляд и увидел движение собственных ног. Шаги были непривычно мелкими и быстрыми: левый кроссовок, правый кроссовок. Он едва успел заметить советские фиолетовые «адидас» на ногах – те самые с тремя белыми полосками по бокам, от которых после долгой ходьбы синели ноги. А вот звуки шагов он едва слышал, как будто уши были заложены ватой. Рядом с правым кроссовком, в песке мелькнуло что-то черное. Пустовалов остановился, ощущая, как подкатывает редкое, но опять же – знакомое чувство. Чувство, которое испытывают лишь те, кому сильно не повезло в жизни перед тем как с этой самой жизнью расстаться. Чувство, которое обычных людей лишает дара речи, рассудка и возможности двигаться. Его физическое пребывание здесь походило на движения в воде – звуки отдалялись, мысли тяжелели и стопорились, как ржавые шестерни и, несмотря на усиленную работу мышц, привычные быстрые движения ему не давались. Пустовалов нагнулся, вытащил из песка кусок черного ножовочного полотна, ощущая, как густая теплая жидкость усиливает давление. Теперь он как муха в паутине. Пустовалов двигался дальше – будто шел по дну бассейна. До тьмы оставалось всего три лампочки. В этот момент всегда начинал подкатывать чуждый ему страх. Сначала в виде слабой пульсации похожей на зубную боль, которая стремительно разрастется и к моменту, когда останется одна лампочка, превратится в огненный кошмар. Вот тогда-то он и потеряет власть над собой.

Высокий человек, к которому перейдет власть, обитает в темноте за черным облаком. Это странное состояние раздвоения происходит с Пустоваловым всегда в этом месте. В одном теле пребывает лишенная памяти реинкарнация самого себя и пассивный зритель. Детский плач причинял уже почти физическую боль – Пустовалову хотелось зажать уши, но это оказывается не так просто, если ты владеешь только половиной собственного тела. Ты чувствуешь сопротивление чужой воли, в которой концентрируется нечто невежественное и величественное. Огромная тупая сила саморазрушения, которую всегда презирала вторая половина Пустовалова. Сейчас ему хватило сил лишь взглянуть на полотно. На почерневшей линейке он увидел засохшую кровь. Черно-бурые пятна в той части у основания, которое он когда-то сжимал. Практически все полотно на всю толщину его тогдашней ладони. Сквозь плач прорывались едва различимые слова. Он молил о пощаде. Он не знает, что трехметровый человек питается этими словами. Там не один Гарик. Вадим уже не может кричать, у него нет голосовых связок, и черный человек уже почти сожрал его. Одна лампочка… Тьма впереди ожила и потянулась к нему.

– Ааааааа! – Раздался крик и прежде, чем понять, что крик вырывается из его груди, Пустовалов побежал.

Впереди мелькали и били в плечи серые стены, бесконечные лампочки сливались в раздражающую линию. Бежалось тяжело. Страх наощупь – холодный и влажный, бороться с ним почти невозможно, особенно если твой шаг так мелок, а в мышцах почти нету сил. Впереди кто-то кашлянул. Кашлянул, как самый обычный человек, читающий газету за столиком в кафе. И этот кашель, будто рука, протянутая навстречу, вырвала его из кошмара.

Пустовалов сел верхом на «римском стуле». Машинально потрогал лоб. Холодный и мокрый, как всегда.

– Демоны?

В полумраке блестели глаза Харитонова. Он единственный, кто не спал – так и сидел, поигрывая пустоваловскими часами, как забытый энписи из инди-хоррора, для которого нет разницы между секундой и вечностью. Пустовалову казалось, что прошла вечность. После этого сна, всегда проходила «вечность» – две чужие непрожитые жизни. Но сейчас Харитонов не выглядел враждебным, и та угроза осталась за гранью сна. Здесь – другая часть подземелья. Даже как будто не лишенная уютной атмосферы. И он словно мелкий зверек, глубоко забравшийся в нору, где его никто не найдет.

– Ты меня разбудил?

– Он поймал тебя?

– Кто?

– Демон.

Пустовалов покачал головой, успокаивая дыхание.

– Они… идут.

Теперь он услышал тихие голоса. Пока еще далеко – где-то в районе первого лестничного марша. Пустовалов встал, тронул за плечо спящего сидя Виктора.

– Готовьтесь.

– Эй, – бросил Харитонов Роману, – ты со мной.

Пустовалов выключил свет и засел с Виктором у гребного тренажера в дальнем углу. Харитонов и Ромик расположились в соседнем, за «стаканом».

Вскоре в проходе замелькали лучи фонарей. Пустовалов понял по голосам, что их двое или трое. Просто поисковая группа.

Голоса приближались. Непонятный грубый, но явно европейский язык. Для них это просто рутина. От оглушительного звона стекла, поморщился даже Пустовалов. Эхо разлетелось во все стороны.

– Блин, ты чего туда наложил? – Беззлобно прошептал он дрожавшему Виктору.

В коридоре никто не вскрикнул и даже слова ни проронил. Теперь там царила тишина.

Только минут через пять в проходе появилась первая тень. Очередная баскетбольная фактура с автоматом. На этот раз с подствольным гранатомётом. Сфокусированный луч уперся в гермодверь и пошел влево, в сторону Пустовалова. Пустовалов дал короткую очередь, и тень с коротким воплем рухнула в проходе. Второй не повторил ошибку первого, луч его фонаря стал расширяться и двинулся в другой угол. Харитонов выстрелил. Пули звонко циркнули и луч тут же исчез, успев осветить Ромика и Харитонова. Сразу же кто-то воинственно крикнул и Пустовалову пришли на ум сомалийские пираты.