– Как же его колбасит, – прошептал Пистон.

– Что? Что там? – Алексей вылез через командирский люк и пытался разобраться в происходящем.

– Зараза какая-то его пожирает, – предположил наемник, – типа… – он задумался, затем продолжил, – типа бешенства.

– Ага, – веско вставил Гриф, – или артроз. В «магнит» он вляпался. Зона из него соки пьет. – А про себя подумал: «Что-то много за последнее время «нежданчиков» повылезало».

Из леса донеслось тявканье и скулеж. Гриф повернул голову, посмотрел в темноту:

– Братва воет, а подойти бояться. Чуют, стервы, беду. Этот раззявистый, так ему и надо. Давай, Пистон, забирай вправо, объезжай и прежним курсом.

– Мы что? Так его оставим? Это же… это же издевательство, это же муки какие, – говорил Алексей, задыхаясь, пораженный картиной медленной пытки.

– Иди, в жопу его поцелуй, – осклабился Пистон, усаживаясь на сиденье и берясь за рычаги, – может, ему полегчает.

– Гриф? – Алексей умоляюще посмотрел на сталкера.

– Если такой жалостливый, возьми да пристрели, – пробурчал сталкер, не глядя на парня. Желваки заходили на его скулах. Алексей несколько секунд смотрел на выточенный профиль с подбитым глазом, а когда БТР тронулся, забирая вправо, засуетился. Присел, крикнул Пистону, чтобы тот остановился. Но наемник даже не взглянул на него. Энергично крутил баранку и поджимал педаль акселератора.

Алексей высунулся из люка:

– Скажи ему, – отчаянно посмотрел на Грифа.

Сталкер еще некоторое время не реагировал, только желваками играл, а когда БТР уже проехал мимо подыхающего пса, крикнул:

– Остановись, Пистон! Пусть пульнет, – Гриф с укором посмотрел на Алексея. Тот этого не заметил. Он уже прилаживал приклад к плечу и ставил локоть на броню. Транспортер замер. Алексей прицелился, нажал на спусковой крючок. Одного выстрела хватило, чтобы прекратить страдания твари. С пробитой головой слепой пес рухнул как подкошенный.

В лесу погавкали еще немного и смолкли. БТР не спеша катил вдоль опушки, урчал дизель, капал дождь, желтый свет фар раздвигал темноту, которая сразу же смыкалась за машиной. Гриф водил взглядом по сторонам, прислушивался. Он злился на Яву и ломал голову, как закалить его. Как выковырять из него эту распроклятую мягкотелость, жалость дурацкую. И жаль было Яву, что уродился таким дефективным, что все близко к сердцу принимает, и тут же злился на него, что не старается загрубеть, а потом и вовсе пришел к мысли: надо ли из него стряпать хладнокровного ублюдка, как он сам. И снова сомневался, – как Ява собрался выживать? Случись с ним – Грифом, какая беда, что он сможет? Сколько протянет? Запутавшись вконец, плюнул на все эти экзерсисы и стал смотреть по сторонам, тыкать в темноту взглядом, словно щупом.

В предрассветных сумерках зона выглядит особенно скверно. Иной раз, кажется, лучше бы день не наступал вовсе. Дождь прекратился, хляби грузно, словно обрюхаченные, висли над землей. Ползли по небу тяжело, низко, того и гляди заденут заусенистые макушки елей. Жухлое поле, мозглявый лес поблескивали неуютной холодной сыростью. Грязные лужи в низинах и ямах затянулись небесным хмурьем. Тишина. Мертвая муторная тишина, только рокот двигателя расползался по округе.

Гриф обернулся, вытянул шею, вглядывался в изрытое поле, стараясь увидеть атомный танк.

«Наверное, проехали по темноте. Или все же махновцы сдернули. Плевать, надо скорее за «адову пахоту» сваливать».

В блеклой утренней дымке они миновали развалины воинской части. С тяжелыми воспоминаниями Гриф проводил взглядом КУНГ на спущенных колесах, с грязными окнами, здание штаба с вывалившейся, словно язык у дохлой коровы, дверью, развалины казармы, караулку с решетками на окнах. От этих видов у него зазудело под правой ключицей, там, где бугрился шрам, возникший вследствие выселения наглых квартирантов. Сталкер удержался, чтобы не почесаться.

Еще через полчаса справа медленно проплыли два ЗИЛа с антенной-лопухом. Затем БТР прополз по полю, оставляя мелкую речушку слева, и наконец въехал на «адову пахоту». Здесь Грифу пришлось, закинуть винтовку за спину и обеими руками вцепиться в поручень. На рытвинах и ямах транспортер вздымало и бросало, как на волнах во время шторма. Искромсанная глубокими рвами долина цеплялась за колеса, за днище. Горизонт ходил ходуном. Пару раз Пистону приходилось сдавать задним ходом, чтобы объехать глубокие то ли ямы, то ли воронки с крутыми склонами. Но все время машина неизменно двигалась к «мертвому лесу».

Вот и холм. Гриф долго смотрел на него, голова поворачивалась по мере продвижения бэтээра. Вспомнил, как тянул Яву, как от напряжения у него едва не оторвались пальцы, а в хребтине что-то хрустнуло. Тогда, от пронзившей боли, он едва не разжал пальцы. Гриф отпустил поручень, поднес правую руку к глазам. Она тряслась мелкой дрожью. Сталкеру захотелось закурить. Он полез в карман, но в этот момент так тряхануло, что он едва не слетел с брони. В испуге обеими руками вцепился в поручень и больше его не отпускал, пока не дотянули до леса. До того самого леса с черными разлапистыми жердинами, наперекосяк торчащими из жухлой перины опавших листьев.