— Это ты виноват!

Рядом с ней валялся пустой спичечный коробок. Невыносимый смрад заполнил всю комнату. Дым валил в открытое окно, и соседи выбежали на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Вызвали пожарных.

Гарольд продолжал метаться в огне, визжа от боли, когда языки пламени касались его обгоревшего лица. Кое-как еще спасаясь от них, он сумел наконец выбраться в коридор и прижался там к стене, в надежде сбить огонь с горевшей на нем одежды, но, споткнувшись, тяжело повалился на пол.

Внизу уже кто-то пытался вышибить дверь.

Гарольд осмотрелся.

Сквозь неясную пелену он видел мать — темнеющее видение, словно вышедшее из пламени ада. Она протягивала к нему руки, кожа ее напоминала рассыпающийся пергамент.

Когда она открыла было рот, из него вырвались, словно пар в морозный день, клубы дыма. Глаз у нее уже не было — две черные ямы зияли на кровоточащем изуродованном лице. Сквозь обуглившуюся кожу были видны суставы кости, огромные волдыри, увеличившись до невероятных размеров, тут же лопались. Череп венчали пляшущие огненные змеи, делая ее похожей на Медузу Горгону.

Она еще стояла, покачиваясь, но, когда выломали входную дверь, рухнула в бушующее пламя.

— Мистер Пирс!

Все поглотила тьма. Он ощущал, как его сотрясает дрожь.

— Мистер Пирс!..

На этот раз голос был более настойчивым.

Откуда-то поблизости доносились крики, резавшие слух. И тут же:

— Гарольд, да проснитесь же!

До него дошло наконец, что вопли издает он сам. Гарольд тут же открыл свой единственный глаз и сел, судорожно глотая воздух. По телу струился пот. Осмотревшись, он остекленелым взглядом уставился на женщину.

— Гарольд, с вами все в порядке? — спросила та, что будила его.

Сделав глубокий вдох, он потер свой глаз. Его руки безумно тряслись, словно у наркомана. Но в конце концов дыхание стало ровным, а сердце забилось в обычном ритме. Гарольд посмотрел на женщину, ее форменную бело-голубую одежду, на маленький треугольный головной убор, непонятно как державшийся на макушке. Окончательно придя в себя, понял, где он и что с ним, и на его лице появилась робкая улыбка.

— Мне приснился сон, — сказал он извиняющимся тоном.

Женщина с улыбкой кивнула:

— Знаю. Но вы перепугали всех нас до смерти.

Он еще раз извинился и вытер лоб тыльной стороной ладони. Его взгляд упал на двух врачей-интернов в коричневом, стоявших по другую сторону кровати. В одном из них он узнал Пата Лиэри, огромного ирландца со шрамом над правым глазом.

— Вы в порядке, Гарольд? — спросил он.

Тот кивнул и пересел на край своей кровати. Пижамная куртка промокла от пота, на спине от воротника до поясницы расплылось темное пятно. Он стянул с себя пижаму и принялся рыться в шкафчике с одеждой.

Медперсонал удалился. Интерны двинулись к двери, находящейся в дальнем конце палаты. Медсестра Битон засеменила к соседней с Гарольдом койке, намереваясь разбудить спавшего на ней человека. Это был пожилой мужчина, совершенно лысый. Кожа на его лице чем-то напоминала складки плохо подогнанного пиджака. Именно такие ассоциации всегда вызывало у Гарольда лицо соседа. Теперь он наблюдал за тем, как сестра Битон разбудила спящего и вынула из пластиковой коробочки две красные таблетки. Пока лысый мужчина запивал их, она поддерживала его, промокая стекавшую по подбородку воду, которую он расплескал, пронеся стакан мимо непослушного рта. Гарольд слышал, как сестра спросила, проглочены ли таблетки, и мужчина медленно кивнул. Сестра осторожно уложила его в постель и пошла к другим больным.

К этому времени Гарольд уже оделся. Из своего шкафчика достал небольшой футляр из искусственной кожи с бритвенным прибором и пошел в туалетную комнату, расположенную в конце коридора. Здесь как обычно пахло жидкостью для дезинфекции, но он уже давно привык к этому запаху.

Гарольд Пирс являлся пациентом игзэмской психиатрической больницы с тысяча девятьсот сорок шестого года. Если не считать первых четырнадцати лет его жизни, заведение было единственным домом Гарольда. В нем сосредоточился весь мир, и за все это время здесь мало что изменилось. Он был свидетелем смены поколений как среди персонала, так и среди пациентов, и теперь стал такой же принадлежностью больницы, как окрашенные в желтое стены.

Гарольд вошел в туалет и направился к облюбованному им когда-то умывальнику, наполнил раковину водой и плеснул ею в лицо, одновременно нащупывая полотенце. Медленно распрямившись, он поглядел на свое отражение в зеркале и прерывисто втянул в себя воздух.

Даже по прошествии стольких лет вид собственного обезображенного жуткими шрамами лица вызывал в нем отвращение. Оно напоминало ярко-красное лоскутное одеяло, сплошь покрытое рубцами и отметинами от ожогов. Бровь над левым глазом отсутствовала, как и сам глаз. На его месте тускло поблескивало искусственное глазное яблоко. Левое ухо было изуродовано и, если не считать мочки, не намного превосходило размером ушное отверстие. Один угол рта приподнялся таким образом, что губа изогнулась в какой-то непристойной ухмылке. Темный нарост, бывший когда-то большой родинкой, красовался на левой скуле и выступал наподобие шишковатого обрубка обуглившейся ветки. Левая ноздря непомерно расширилась. Немногие оставшиеся волосы на левой стороне головы были тонкими, бесцветными и резко контрастировали с густыми черными прядями, покрывавшими остальную часть черепа.