А она боится смерти?

Марш встала, взяла с полки фарфоровый панцирь — почему-то ледяной — и прижалась к нему щекой.

Боится?

Теперь, когда она может умереть в любой момент, может она ответить?

Она боялась. Очень боялась и совсем не хотела умирать так, как решил Гершелл. Может, она бы выпила мизерикорд — сама. Потому что устала и потому что все было зря, но не потому что этот старый ублюдок решил отомстить ей за случайное убийство и обезопасить себя от ее мести за совсем неслучайное предательство.

Марш поморщилась, и фарфоровый панцирь впитал еще одну злую мысль. Последнюю — черепашку она не стала укладывать в рюкзак, вернула на полку.

Как будто она оправдывается. Конечно, она-то случайно убила — убила, убила, убила! — девчонку, а Гершелл, вот кто настоящий подлец, выставил коллегу, который сам подставился под штраф.

Ах да. Гершелл теперь тоже убийца.

Интересно, его мучает совесть?

— Марш… — беспомощно позвал ее Освальд. — Мы умрем, правда?..

— Не умрем. Когда-нибудь, конечно, умрем, но сейчас не умрем, — слабо улыбнулась она.

Снова вспомнила Бесси. Все петельки сложились в узор, повисли на шее — Марш знала, что делать. На этот раз точно знала, как правильно.

Она сможет помочь Леопольду. Это так здорово.

Освальд сидел, трясся и постоянно тянулся к носу. Марш хотелось ударить его по руке. Накричать. Ей даже хотелось выставить его за дверь и лечь обратно в ожидании собственного эфира.

Миллионы жадных глаз все-таки убьют ее — может, так и надо. Марш никогда не любила выходить в сеть и посещать популярные конвенты. Наверное, чувствовала, что ее сожрут.

Нельзя. Она ведь сможет помочь Леопольду, ах, как это здорово.

Бесси. Бесси все поймет, Бесси — хорошая, хочет всех спасти, а еще она умела делать странные вещи.

Марш села рядом с Освальдом и порывисто обняла его, не обращая внимания на мокрую рубашку.

— Все будет хорошо, — неловко пообещала она.

Освальд перестал трястись и обнял ее в ответ — неожиданно крепко, словно это он ее утешал.

И славно, она нуждалась в утешении.

Они сидели на полу, обнявшись и уткнувшись друг другу в плечи. Чтобы только никуда не идти. Чтобы петельки не начали затягиваться.

…

Рихард сидел у себя в кабинете, напротив отражающего экрана, и ему было тошно.

Полчаса назад у ворот остановился синий аэрокэб с багровым синяком эмблемы на дверях. Эти люди никогда не задавали вопросов и не снимали данных с браслетов — они просто забирали тела. Рихард знал, как это работает. Кому нужно раздувать скандал из-за мальчишки, которому едва хватало рейтинга, на то чтобы дышать? Кому нужен мальчишка, которому внезапно перестало хватать рейтинга?

Рихард проводил молчаливых людей в серых комбинезонах — троих мужчин и женщину — до аэрокэба. Их и тело в плотном черном мешке.

Все сработало. Сработало, как он хотел, но почему-то от этого не было легче. Рихард сидел, уставившись в отражающий экран, и больше не думал о Даффи.

Он думал о себе.

Думал о мире, каким он был тридцать лет назад.

Это был какой-то другой мир, в котором не было насилия. Рихард получил прекрасное образование по расширенной программе. Никто не прятал от людей ужасов прошлого, и Рихард помнил, как в семнадцать, на втором курсе колледжа, он смотрел фильм о войне. Это было забавно, взрывы, грохот — неуклюжие предшественники красочных экшен-сцен из современных фильмов. А потом оператор зачем-то полез в котлован, заполненный грязью, над которой мутнела водяная пленка. Рихард смотрел на трупы в этом котловане и до сих пор отчетливо помнил каждую свою мысль в тот момент.

Это уродливо. Это несправедливо. Это абсурдно, «Аве, Аби, в меня целятся из ружья» и почему эти люди молчали?

Может быть, они не успели?

Тогда Рихард решил, что браслет с виртуальным помощником — это такой наручник, которым люди пристегнули свои гнусные порывы. Там, за военной хроникой, шла еще криминальная, еще абсурднее и уродливее — Рихард понимал, как заставить людей маршировать строем и делать странные вещи, он именно этому и учился.

Но зачем люди шли на преступления — он не мог понять.

Расчлененный детский труп несколько суток простоял на жаре в большом молочном бидоне. Мужчина с девятью ножевыми ранениями всю ночь пролежал в переулке рядом со своим пустым кошельком. Девчонка с удивленным лицом, такая, вроде Бесси, размазывает по удивленному лицу слезы и говорит, что никто не пришел ей на помощь, хотя она кричала. «Ну вы же знаете, никогда никто ничего не слышит…» — говорила она, и каждая «н» била в сознание, как камень.

Рихард тогда думал, что Аби всегда слышит. Что Аби не бывает страшно, у него нет семьи и дома, который можно поджечь. И как хорошо, что люди, может и не вылечившись, теперь вынуждены считаться с беспристрастным свидетелем.