К концу второго месяца я уже еле волочил ноги, какая-то кожная инфекция покрыла все руки, не знаю сколько градусов у меня была температура, но чувствуя холод, я одновременно обливался потом, в тот день меня даже никуда не погнали, посчитали, что к сегодняшнему вечеру я подохну, даже мою еду сказали отдать кому-нибудь ещё, мол мне уже не надо.

Похоже действительно приходит мой конец, тогда я валялся и думал, что это закономерный итог всей моей жизни, я здесь совершенно справедливо, меня предала мать? Я предал собаку гораздо хуже. Предал своего сына, бросившись на сержанта и совсем не думая о последствиях, в конце концов я что был мародёром по профессии, что продолжал эти заниматься в свободное от работы время. Ума не приложу почему я себя считал достойным чего-то лучшего, каждое моё действие вело меня сюда, и я ещё долго продержался на свободе. Где-то ещё звучал слабенький голосок, что если я выживу, то я изменюсь, но следом я понимал, что это очередная жалость к себе. Меня сюда отправили не просто так, даже не беря в расчёт того, что я сделал с Сергеем. В справедливом самоуничижении я ждал того, что тут случается со временем со всеми.

Кое-как развернувшись к жёлтому весеннему небу, на меня тёплым светлом лилось солнце, я лежал и ждал, когда же в эту комнату зайдёт смерть, не впасть бы в сон, который с каждой секундой брал надо мной верх, даже боль кажется немного прошла. Я услышал какой-то неразборчивый крик нашего охранника, подумал, что уже это уже галлюцинации, чего ему орать-то. Не от того же, что я умираю, а я был уверен, что умираю.

Свет от голубого неба больно врезался в глаза, и от этого света сосновые и еловые ветки казались чернее, чем они есть на самом деле. Какое-то время я лежал, даже и не помышляя о том, чтобы встать, я не хотел даже просто пошевелиться, и кажется ни одна мысль не посещала мою голову в те долгие минуты. Я просто лежал и смотрел как от слабого ветра колыхаются хвойные верхушки. Но всё же под это колыхание мне подумалось, что это новый, загробный мир, стало немного смешно от того, что пока он уж очень похож на наш и почему тут елки, а не что-то более экзотичное. Позже я попытался встать, но понял, что не имею никаких сил на это, а только лишь дернувшись, в добавок понял, что земная боль преследует меня и здесь, этот факт тоже несколько насмешил меня. И тут я услышал, будто бы из ниоткуда, женский крик:

— Осторожно! — прозвучало где-то вдалеке.

Но похоже, что она не успела и в мою райскую койку врезался какой-то неуклюжий ангел, тем самым опрокинув на землю обездвиженное тело, хорошо, что за много лет на почву насыпался толстый слой иголок, которые сильно смягчили моё падение, однако оказалось, что это всё же вещь не из приятных, и я неожиданно услышал свой собственный голос. В эту же секунду я стал подозревать, что я всё-таки немного ещё задержался в нашем мире, видимо какие-то божества решили, что я ещё должен пожить.

— Что ты стал? — прозвучал тот же, низковатый, но всё-таки женский голос, — поднимай его, придурок, куда ты несешься вообще здесь?

— Вызвали, — ответил молодой парень, которому было лет четырнадцать и его голос только начинал ломаться.

Не очень сильными руками он подхватил меня за плечи и так перевернул на спину, я увидел его обычное, ничем не примечательное лицо, над верхней губой пробивались усы, а взгляд был немного напуганным. Я услышал, как он ставит назад койку, потом схватив меня за подмышки, попытался положить на исходное место, но я закряхтел от боли так, что парень резко выпустил меня, а я снова грохнулся на землю. Я к тому же ещё и не мог понять, что за вонь здесь стоит, хотя эта была моя личная вонь, от моей гниющей кожи, из моего рта, просто меня судя по всему помыли и запах дерьма, в котором я обычно колупался отступил, обнажив все остальные.

— Все, иди, — раздраженно сказала женщина, подойдя к нам, — я сама.

Она появилась в поле моего зрения, и стало ясно, что это не женщина, а девушка точно не старше меня, отсюда, с земли, она казалась мне высокой и стройной.

Посмотрев на меня и тяжело вздохнув, она наклонилась и сам и не знаю как, подхватила моё тело, прижав себе и постанывая от моего веса всё вернула на место. Я испытывал стыд за то, что людям необходимо так из-за меня напрягаться. Но кажется для неё здесь не было ничего необычного. Я не мог сказать слов благодарности, но их никто и не ждал — она сразу побежала куда-то ещё. После я долго думал о её странном лице, голосе и то, и то вроде бы было красивым, а вроде и нет, и эта неясность долго не выходила из головы.

А следующей мыслью была мысль о сыне и что с ним, я кажется вообще забыл о нем, пока меня держали в свинарнике, упиваясь жалостью к себе. А тут воспоминание о нем врезалось как тупой нож, и меня начало злить всё, а больше всего то, что я почти не мог шевелиться, да даже говорить. Наступила ночь, а меня стало колотить и знобить, я пытался подняться, но тут темноту разрезал луч яркого света. Снова этот женский голос.

— Муса, это лихорадка? Просто мне с утра колоть его, может лучше не тратить лекарства, если он помрет через день.

— Если не колоть, то и помрет, мне его передал командир и сказал следить, может его в здание всё-таки — ответил мужчина с типичным европейским акцентом, — что у него, что лежит он отдельно?

— По всей коже инфекция, как у вас была, но вас так не колотило. — Ответила девушка.

Я стал пытаться сказать им, что я хочу встать, но получалось только мычать и судорожно дергаться, тут мужчина по имени Муса всё понял:

— Может в себя пришёл, наверное ничего не понимает, — посмеявшись не понятно почему, он положил руку мне на лоб, — успокойся, парень, мы тебе ввели кое-что чтобы ты спал, оно к сожалению, парализует, но это тебе на пользу, успокойся.