Никакой блондинки рядом не наблюдалось. Только ноги торчали из "Мерседеса". Второй сторож - бритый под Котовского тип - сидел к Громову спиной. Поставленный на ребро ящик весь перекосился под весом его бочкообразного туловища, затянутого в черную маечку. Перед ним полыхал небольшой веселый костерок. Бритоголовый казался полностью поглощенным его созерцанием и не собирался прерывать свою медитацию. Пришлось подать голос еще раз, перекрикивая несмолкаемую "Нинку-Нинку":

– Фью! Мужики!

Блатная лирика неожиданно смолкла, и из автомобильного салона донеслась неприязненная проза:

– Мужики в поле пашут. Собирают урожай.

– А бабы сидят, дожидаются?
– осведомился Громов пока вполне нейтральным тоном.

Огнепоклонник лениво обернулся к нему и посоветовал:

– Ты бы хилял своей дорогой, говорун, пока я тебе твой длинный язык не обкорнал.

С этими словами он демонстративно поднес к губам явно не столовый нож с насаженным на него шматом мяса и отправил угощение в рот.

Только теперь, втянув ноздрями свежий вечерний воздух, Громов понял, что пахнет жареным. В ушах прозвучал вздрагивающий детский голосок: "...сказал, что ест собак..." Глаза отыскали неподалеку от костра комок окровавленной белой шерсти.

– В обход давай, в обход, - махнул ножом парень, истолковав застывшую позу незнакомца как признак растерянного смятения.
– Тебе повезло.

Считай, что я тебя не видел.

"Да что ты можешь видеть своими щелочками?" - недобро усмехнулся про себя Громов, а сам скучно осведомился:

– Граница, выходит, на замке?

– Тебе же русским языком сказано, бестолочь, - вмешался меломан из авто.
– Или тебе по голове настучать, чтобы лучше дошло?

– Русским языком?
– Громов неспешно направился к "Мерседесу".
– Откуда же ты, знаток великого и могучего, выискался? Из какой такой бывшей союзной республики?

Он уловил в его речи тот же легкий акцент, что и у его напарника.

– Значит, все-таки не доходит, - донеслось из автомобиля зловещее уточнение.

– Не доходит, - сокрушенно признался Громов.
– Непонятливый я.

Он остановился прямо у ног, покоящихся на земле, и тогда из автомобильного нутра высунулась объемистая бритая башка, прочно сидящая на раскормленном теле. Это был точный дубликат собакоеда.

И ему не было никакой необходимости презрительно щурить глаза - узкие от природы.

– "Пятьсот шестидесятый"?
– спросил Громов, делая вид, что любуется "Мерседесом".

Парень неохотно разлепил губы:

– Тебя колышет? Вали отсюда.

– Но я на машине, а она там, за забором.
– Серые зрачки Громова превратились в две крохотные сверкающие точки.
– Отопрешь ворота? Или придется таранить?

– А тачку не жалко? Пф-ф!
– Смешок, сопроводивший эту фразу, походил на звук прохудившейся шины.

– Нет, - покачал головой Громов.
– Тачку мне не жалко. Она ведь не моя, степей калмыцких друг!

Он изо всех сил пнул массивную дверцу "Мерседеса", дробя кости ног, высунутых наружу.

– Уй-юй!!!

– Больно?

Громов заботливо приоткрыл дверцу, коротко улыбнулся и повторил маневр, задействовав на этот раз весь вес своего тела.

– Юй-уй!!!
– вот и вся надрывная песенка.

После этого следовало бы выволочь голосистого парня за волосы, но из-за отсутствия таковых пришлось воспользоваться его ушами. Они опасно хрустнули, хотя испытание выдержали с честью.

– Полежи пока, - порекомендовал Громов, небрежно швырнув противника на землю.

Потом он взглянул на пока еще не поврежденный дубликат узкоглазого, но тот, совершенно оцепеневший, сидел на прежнем месте с широко разинутым ртом, перед которым торчал нож с наколотым куском мяса.

Можно было без помех занимать освободившееся сиденье за рулем "Мерседесам. Мотор завелся с полоборота. Резко газанув, Громов ткнул лощеное автомобильное рыло в ржавые ворота. С петель они не слетели, но цепь лопнула, освобождая створки. Пока они с радостным визгом разъезжались в разные стороны, изображая запоздалое гостеприимство, Громов дал задний ход, метя кормой в подбегающего собакоеда, и не промахнулся. Не выпустив из руки нож, тот обрушился на багажник и кубарем полетел назад.

Разнеся в щепы свой хилый ящик, он упал спиной в костер и гортанно закричал. Взметнувшиеся вверх искры сделали картину особенно яркой и запоминающейся.