— С ума сошла?! — с яростью прошептал он, отталкивая руку. — Какого ты делаешь?!

— Надо было оставить? — Ника не изменяла привычным интонациям, а глаз ее Мартин не видел в темноте.

— Отойди в коридор, — вместо ответа потребовал он, переворачиваясь.

Виктора ждало отвратительное пробуждение. Мигрень разливалась по голове и стекала по шее, отдаваясь где-то под лопаткой, в каждый сантиметр поясницы словно забили по гвоздю и еще по одному в глаза и переносицу, а горло стянула шершавая пульсация. Но волосы его были сухими, как и спальный мешок, в котором он лежал, а мокрая одежда обнаружилась на полу.

— Он очень опасен, — извиняясь, сказал он в коридор.

— Я знаю, — отозвалась темнота голосом Ники.

— Нет, сейчас… особенно опасен.

— Я знаю, — повторила она. — Подожди.

Мартин уперся лбом в согнутые колени. Никакой неловкости он не испытывал, но произошедшее казалось совершенно абсурдным и вызывало глухое раздражение, за которое было по-настоящему стыдно. Он чуть не умер, чтобы спасти ее, и умер бы, если бы понадобилось. А она подставлялась, чтобы поправить одеяло своему будущему убийце. Это было бы похоже на обычную семейную драму с женщиной, терпящей побои от непредсказуемого алкоголика-мужа, только вот Виктор был гораздо опаснее алкоголика, а Ника прекрасно понимала, что делает, и не искала ему оправданий. И главное — искренне и чисто ненавидела его. Если в ее любви Мартин мог сомневаться, считая плодом порочной связи лжи и воображения, то ненависть не оставляла сомнений в своей искренности.

Дверь приоткрылась и раздался торопливый звон керамической чашки о металлический поднос. Мартин почувствовал, как в глаза плеснуло красной воспаленной мутью, а потом горло рывком сжало удушье. Мир на несколько секунд перестал существовать.

Он пришел в себя, лежа на дне ванны, судорожно сжимая борта.

— Чтоб ее, проклятая чашка, — прошептал он, пытаясь выпрямиться.

— А с чашкой он что делал? — равнодушно спросила Ника из темноты.

— Разбивал. Открывал дверь и… ты что, слышала?

— Весь спектакль. Каждую «паскудную дрянь».

— И что ты…

— Ничего, Мартин. Наплевать. Я знаю, что моя жизнь может закончиться именно так. Знаю, что Виктор иногда… хочет моей смерти, и что он иногда делает больно. И не всегда успевает запереться в ванной.

Он слепо нашарил чашку, вздрогнул от отвращения, но все же взял ее. Чай оказался горячим, крепким и неожиданно сладким. От него боль в сорванном горле постепенно становилась слабее.

— Спасибо, — сказал он, удивившись ясности своего голоса. — Не закончится. Я обещал. Но тебе не стоит к нему подходить, если он в таком…

— Не надо, — перебила Ника. — Не читай мне нотаций. Думаешь, я не понимаю? Мне не страшно. Я живу с ним только потому что давно разучилась бояться.

Мартин открыл было рот, чтобы сказать, что страшно как раз ему, но слова стали комком в воспаленном горле, безжалостно заскребли усиками и лапками. И он смыл их глотком остывающего чая.

— Мартин? — неожиданно беспомощно сказала Ника. — Я знаю, что он после таких… что ему очень плохо и он шевелиться почти не может. Но это же ты говорил, что мир становится правильным, когда мы живем так, как будто он уже правильный.

— В правильном мире не режут девушек на куски, — устало ответил он.

Он чувствовал себя изможденным и больным. Все-таки для Виктора не прошла даром ни ледяная вода, ни изматывающие видения.

— В правильном мире человек, который не режет девушек на куски не страдает из-за того, кто режет. Расскажи мне, что было днем, — вдруг попросила она.

— Убийства, — пожал плечами он.

— Это не рассказ. Ты разучился рассказывать?

— Ты хочешь послушать, как он тебя убивал? — огрызнулся Мартин, не в силах сдерживать раздражение.

— Нет. Ты хочешь рассказать. Вот тут, — он не видел, но почему-то ясно представил, как она касается горла кончиками пальцев, — заперто. Я чувствую.

Он хотел возразить, отмахнуться. Потому что самым мудрым поступком было бы отпустить сейчас сознание, лечь спать и подготовиться к завтрашнему разговору. Ему придется очень много лгать, а еще он никак не мог отделаться от ноющего чувства в груди — у него не выходило ненавидеть Виктора. С каждым подобным срывом почему-то он все больше казался ему не маньяком и социопатом, а отравившимся бредящим ребенком, который безуспешно пытается избавиться от яда.

«Говори!» — мысль вдруг ударила по ушам колокольным звоном, разрывающим перепонки, но все равно льющимся в сознание.

Он не видел Нику, но чувствовал ее неотступное присутствие. Где-то там, за дверным проемом, в темноте был человек, который, наверное, все же любил его. И эта мысль неожиданно словно бритвой полоснула по горлу — заваренный чай, давящая тишина, обнимающая деревенский дом и кто-то, готовый протянуть руку — Мартин не знал такой любви. Не знал такой любви для себя.

«Говори!» — рвалось изнутри, болезненно и звонко.