Генрих начал с того, что на военном совете огорошил своих офицеров, ожидавших приказа об отступлении, тем, что приказал готовиться к атаке на противника ближайшей ночью.

— Наступаем четырьмя колоннами вот в этих направлениях. — Он показал на карте пункты выхода к противоположному берегу. — Движение начинаем ночью, с тем чтобы на рассвете открыть по австрийцам орудийный огонь. Вы, князь Будрыс, — обратился генерал к седому длинноусому литвину, — поведете четвертую колонну и выступите со своими полками и тремя батареями на два часа раньше. Ваша задача: обойти Ракоши с юга и перекрыть ему дорогу на Судеты. Это единственное направление, не разоренное войной.

— Но, господин генерал, — возразил польский полковник, — лед не выдержит тяжести орудий.

— Выдержит. В архиве крепости я прочитал, что сорок лет назад самые крупные камни для ее строительства доставлялись по льду. А погода тогда стояла менее суровая. Ну, а для страховки, так как лед местами действительно может оказаться тонковат, я предусмотрел, что артиллерия пойдет не четырьмя, а восемью колоннами, с интервалами между орудиями не менее ста метров. Принимая во внимание, что стоит жестокий мороз и останавливаться во время марша будет нельзя, приказываю: всех ослабевших оставить в крепости, в качестве ее гарнизона. Если мы не дойдем до того берега, то хотя бы они уцелеют. Если дойдем, то сумеем добиться цели и малыми силами. И самое главное, господа, на марше должна соблюдаться полная тишина.

С интересом наблюдал я за реакцией офицеров на боевой приказ. Большая часть решила, что старый генерал просто сошел с ума от безысходности. Примерно столько же пришло к выводу, что от той же безысходности он решился на отчаянный шаг: надеясь обрести почетную смерть для себя и всего войска; мертвые сраму не имут. И лишь один из десяти, не более, понял замысел и поверил в победу. Но несмотря ни на что, все распоряжения генерала были выполнены, и к ночи армия была готова к маршу.

Последняя речь Шлипенбаха перед строем своей армии на берегу озера наверняка войдет в историю этой фазы.

— Солдаты! Под моей командой вы прошли дорогами этой войны. У нас с вами было все: и победы, и поражения. Но сейчас мы все стоим перед выбором: или бесславная смерть, или позорное поражение. Но я был бы плохим, недостойным вас полководцем, если бы не искал пути к победе. И я нашел его. Он ведет на тот берег озера. Не скрою, путь предстоит тяжелый. Но я был бы еще более плохим полководцем, если бы не поверил в вас и отказался от этого единственного пути, ведущего к победе. Там, за озером, нас ждет либо почетная смерть, либо славная победа. И я верю, мы победим. С такими славными воинами нельзя не победить! Артиллеристы! Победа во многом зависит от вас. Каждое орудие на том берегу утром станет не медным или чугунным, а золотым. Но, дети мои, все может случиться, если во время движения под вами затрещит лед, не пытайтесь спасать орудие. Оно все равно утащит вас за собой, и в самом лучшем случае вы окажетесь в воде. Даже если вы и сумеете выбраться, то все равно на таком морозе вы погибнете. Так что, если лед затрещит, бросайте орудие, режьте упряжь, спасайте лошадей и спасайтесь сами. Никто не посмеет осудить вас за потерю орудия. Это говорю вам я, генерал Шлипенбах! Вперед, к победе, дети мои!

Колонны молча двинулись на лед. В абсолютной темноте, ориентируясь по звездам, офицеры вели батальоны в нужных направлениях. Ни звука, только скрип снега под ногами да хриплое простуженное дыхание. Иногда треск льда, шум возни, плеск… И снова скрип снега и хриплое дыхание. Страшно было смотреть на торжественно-мрачные лица солдат с заиндевевшими усами и бородами. Они шли и шли в темноту, шли полные решимости победить или умереть.

По непонятной причине, а скорее всего из-за сильного мороза в австрийской армии даже не выставили часовых вдоль береговой линии. Это позволило Шлипенбаху подвести свои войска вплотную, а орудия поставить на дистанцию картечного выстрела. И когда забрезжил рассвет и артиллеристам стали ясно видны цели, Шлипенбах произнес:

— С нами бог! — и махнул рукой.

Загремели орудия. Один залп, другой. С третьим залпом в атаку пошла конница, и двинулись батальонные колонны пехоты. Батальоны шли молча (Шлипенбах запретил воинские кличи, берег легкие солдат), шли ощетиненные пиками и штыками, похожие на дикобразов, пятящихся задом. Но штыкам не суждено было в этот день обагриться кровью.

Едва конница оказалась на берегу, как австрийцы, венгры, немцы и чехи начали бросать оружие и поднимать руки. Еще через несколько минут в австрийском лагере начали трубить сигнал сдачи. А через пятнадцать минут австрийский парламентер прискакал к Шлипенбаху и пригласил его в шатер Ракоши для обсуждения условий капитуляции австрийской армии. Шлипенбах приказал трубить «отбой». Это была самая быстрая победа за всю его военную карьеру.

Еще через час, подписывая капитуляцию, Ракоши объяснял Шлипенбаху:

— Вам крупно повезло, генерал! Если бы вы не атаковали нас этим утром, завтра вы бы здесь уже никого не нашли. Вечером я получил приказ императора: отойти на зимние квартиры в Судеты. На беду свою, я объявил об этом. Армия восприняла это как спасение, ниспосланное небесами. Понятно, что после этого никто уже не хотел умирать во славу императора. Тем более уж никто не ожидал артобстрела и атаки со стороны озера. Я сам не поверил, когда мне доложили, что нас атакуют именно оттуда. Да тут еще и донесение о том, что вы перекрыли дорогу на Судеты… Не могу понять, как вы решились на такой рискованный шаг?!

— Фельдмаршал, ни одна собака не сможет одолеть кошку, если загонит ее в угол. Та просто выцарапает ей глаза…

Слова Шлипенбаха были прерваны хриплым смехом Ракоши. Но генерал так и не смог закончить свою мысль. В шатер вошел, весь в инее, фельдъегерь и протянул Шлипенбаху указ короля Карла III. Шлипенбах вскрыл пакет, пробежал бумагу глазами, усмехнулся и невесело сказал Ракоши:

— А вот вам крупно не повезло, фельдмаршал. Фельдъегерь опоздал на несколько часов. Мой король приказывает мне взорвать орудия и отступить в Литву. К сожалению, я вынужден ослушаться своего государя.