Были и другие славные уголки, но чаще всего мы использовали в Москве место, открытое Алексом. На углу Мичуринского и Ломоносовского проспектов был кинотеатр «Литва». Не уверен, что он существует сегодня. Неподалеку от него Алекс обнаружил превосходный плацдарм для наших дел. Ломоносовский идет под уклон, готовясь нырнуть под Мосфильмовскую улицу и имеет здесь, по этой причине, что-то вроде возвышающихся берегов. Левый берег представляет собой железнодорожную насыпь, это какая-то заводская ветка и по ней дважды в сутки крайне медленно и торжественно следует грузовой поезд.

Под защитой насыпи стоят кирпичные дома, в начале семидесятых слывшие как бы даже престижными, что сегодня представляется смешным. Подъезжать к ним надо замысловатым способом с Мичуринского проспекта. Внутри квартала и в описываемое время не диво было встретить иностранную машину – здесь, в аспирантских общежитиях Московского университета, живет молодежь со всего мира. По бетонной лесенке можно преодолеть железнодорожную насыпь и спуститься на проезжую часть Ломоносовского проспекта. К сожалению, стоять в этом месте проспекта нельзя, но возможна якобы аварийная остановка: с поднятым капотом, с мигающими поворотниками.

Впрочем, это был бы очень заурядный отрыв, не имеющий никаких преимуществ перед другими московскими отрывами, так что мы ни разу не бегали с заветным грузом по упомянутой лестнице. Мы поступали иначе.

Подъездные пути, не доходя Мосфильмовской, малодушно сворачивают влево, теряясь в дебрях дикарской растительности и безалаберных советских заборов. Несколько лет назад здесь все переменилось, выросло какое-то строение от электрического ведомства, появились два ряда зеленых гаражей, а в те времена подмышкой у рельсового закругления была идиллического вида автомобильная стоянка, летом укрытая с трех сторон непроницаемыми кустами. По мере их разрастания стоянка, когда-то несомненно бывшая для жильцов соседнего дома как на ладони, становилась все менее надежной. С наступлением лета владельцы норовили оставлять свои машины у ее левого края, он хоть как-то просматривался из окон верхних этажей. Заполнена площадка поэтому не бывала никогда. К прибытию «иностранки» наша машина, как правило, уже давно скучала в правом углу площадки, иногда с самого утра. Это у нас называлось «пристояться».

Заговорщики, то есть я с моими зарубежными подопечными, въезжали и парковались возможно ближе. Если на площадке никого не было, перекидка происходила мгновенно, если же кто-нибудь регулировал зажигание или тонконогая отроковица прогуливала поблизости собаку, приходилось уводить иностранцев на прогулку по малоинтересному району.

Однажды это оказалось особенно некстати: английская пара прибыла не одна, а с двумя младенцами, третий находился в процессе изготовления в животе у мамочки. Любопытно, что за рулем была почему-то она. Мы гуляли чуть ли не до ночи. Я несколько раз таскал девочку Салли на руках. Отец таскал мальчика Ричарда все время. Когда мы уже было решили, что надо ехать перегружаться в другое место, появился Евгеньич в бейсбольной кепочке, что означало: дело сделано.

Англичане успели за это время рассказать мне о своей жизни практически все. Из их рассказа я сделал вывод, что быть пожизненным обитателем городка Хорнинг в графстве Норфолк – не такой уж подарок. Муж и жена были ровесники, вместе учились в школе. В Лондоне они были всего несколько раз в жизни, чаще они посещали город Норич. И всякий раз обедали там в вегетарианском ресторане – они были вегетарианцы. А еще у них были какие-то крайне серьезные претензии к папе Римскому. Собственно, они мне подробно и даже кипятясь объяснили, какие, но я не очень понял.

Из полутора сотен, никак не меньше, встреч за восемь лет гладко и без сбоев прошла, я думаю, ровно половина. Каждая вторая была с приключениями разной тяжести. Самым простым и самым типичным было такое: в назначенный день и час на месте встречи никого нет. Это еще не причина пугаться – задержались в пути, поздно приехали, плохо ориентируются в чужом городе, заблудились в метро; есть второй, третий, четвертый резервные дни. Наконец, в Москве (правда, только в Москве) предусмотрена экстренная связь еще одного рода. У театра «Современник» есть две телефонные будки, а в каждой будке, как все прекрасно знают, имеется небольшая полка – чтобы удобно было листать записную книжку. Так вот, в критических случаях к нижней, изнаночной стороне одной из этих полок могло быть приклеено зашифрованное сообщение. Всего было предусмотрено два или три, уже не помню, трехбуквенных сочетания, означавшие: «Вышла непредвиденная задержка, с такого-то числа цикл возобновляется» или «Не ходите на встречи, больше команд не будет, ждите нашего связного», а может быть, и еще какие-то варианты.

Но частенько выходило так, что время на все эти нежности просто не выкраивалось. Надо было ехать в Ленинград или в Киев – встречать новые команды, или же в Крым – переправлять груз дальше, а нас всего трое. Приходилось разделяться: один оставался в Москве, ходил безо всякой подстраховки на места встреч, проверял телефонные будки, по утрам, с восьми до десяти, сидел дома на расстоянии вытянутой руки от телефона – еще с Фолькертом мы договорились, что в случае, если команда не прибывает, одному из нас утром может позвонить некто, говорящий по-русски, и попросить к телефону в одном случае Дмитрия Палыча, в другом – Анну Васильну (по-моему, было заготовлено пять вариантов), а потом, извинившись за ошибку, сразу повесить трубку. Каждое имя что-то означало.

Кажется, записка в будке у «Современника» могла появиться лишь в том случае, если бы почему-то невозможно было сделать этот звонок. Фолькерт уверял, что люди, которых он к нам посылает, ни в коем случае не знают ни наших телефонов, ни адресов, ни даже наших имен. Наш контакт возможен только и исключительно на основе взаимного опознания пакетов и обмена условными словами. Значит, звонить мог лишь кто-то постоянно живущий в Москве, говорящий по-русски и облеченный куда большим доверием, чем разовые контактеры. Подозреваю, имелась в виду Таня.