Я не привыкла, чтобы меня дурачили — ни интеллектуально, ни на работе.

Мне. Не. Нравится. Это.

— Вероятность того, что судья Хартфорд, который известен своими суровыми приговорами, удовлетворит внесение залога за нашего клиента, мала, мисс Ломбарди, — медленно сообщила мне Яра, чрезмерно заботливо, как если бы разговаривала с маленьким ребенком. — Мы обязаны сделать все, что в наших силах, чтобы добиться для мистера Сальваторе наилучшего приговора, какой только возможен.

— Поэтому вы организовали, чтобы кто-то напал на нас по дороге в здание суда на случай, если мистеру Сальваторе предъявят обвинение и посадят в тюрьму? — уточнила я, слова щелкнули, как кубики льда в стакане, от ледяного оттенка моего тона.

Она скосила на меня свой темные глаза, ее часы фирмы Булгари с бриллиантовой оправой ярко мигали даже при слабом освещении, когда она заправляла сбившуюся прядь волос за ухо. За всю мою историю работы в фирме у меня не было возможности поработать с Ярой Горбани. Она была одной из самых молодых женщин-партнеров и специализировалась на судебных процессах по уголовным делам. Ее репутация была безжалостной, хитрой и скользкой, как змея в траве, благодаря чему даже самые известные клиенты выходили на свободу с сильно смягченными или полностью отмененными приговорами.

Теперь, казалось, я получила более четкое представление о том, как она это делала.

— Мы просто слили информацию о том, что мистера Сальваторе в этот час доставят в здание суда определенным… заинтересованным и сомнительным людям. Вы научитесь, — мягко сказала она, и в ее словах слышалась угроза. — Что закон особенно податлив в умелых руках, мисс Ломбарди. Насколько я понимаю, вы амбициозный сотрудник, поэтому я согласилась на ваше присутствие в юридической команде по этому делу. Должна ли я скорректировать свои предположения?

Я смотрела в ее темные глаза, такие же черные и блестящие с хитрым намерением, как самые опытные мафиози в моем прошлом в Неаполе, и при этом со мной произошло нечто грандиозное.

Чтобы изобразить монстров Нью-Йорка, нужно ли было тоже стать монстром?

Я тяжело сглотнула, ведя безмолвную войну в своей голове.

Амбиции против морали.

Обе характеристики настолько важны для меня, что я не могла представить, как сделать выбор.

Но в данном случае амбиции сочетались с обещанием, которое я дала сестре, которую когда-либо по-настоящему любила, защитить ее любимого Данте Сальваторе от пожизненного заключения в тюрьме.

Поэтому я сделала глубокий, успокаивающий вдох и перевела взгляд на мужчину, о котором идет речь. Он наблюдал за мной, его глаза были бесконечными и притягательными, как две черные дыры, тянущие меня в неизвестность.

— Что скажешь, Елена? — спросил он с лукавой ухмылкой, грубо игнорируя мое вежливое предложение, чтобы он называл меня по фамилии. — O mangi questa minestra o salti dalla finestra? (прим: Съешь этот суп или выльешь его в окно? Итальянское выражение, в буквальном переводе значит: примешь это или откажешься?)

За те годы, что я жила в Нью-Йорке, я не произнесла по-итальянски больше одного-двух слов. Это был вопрос принципа или даже больше, вопрос выживания.

На родном языке мои мысли уходили в темные воспоминания.

Но я достаточно ясно понимала, о чем говорил Данте.

Ты примешь это или откажешься?

Собиралась ли я пойти на компромисс и шагнуть в темный преступный мир или остаться нетронутой и не затронутой высшими эшелонами успеха и власти?

Я притворялась, что это было трудное решение, но в глубине сердца, которое давным-давно превратилось в лед, решение казалось более чем правильным.

Лимузин наконец подъехала к обочине перед зданием суда, когда солнце пробилось сквозь металлическую поверхность городского пейзажа и разлилось по улицам, как разбитый желток.

Мы приехали на несколько часов раньше, чтобы избежать встречи с прессой, но несколько нетерпеливых фотографов и репортеров усеяли нижние ступеньки мраморного здания, и вскочили на ноги, когда мы подъехали, готовые впервые запечатлеть людей, которые будут представлять Данте Сальваторе.

Сделав еще один спокойный, глубокий вдох, чтобы собраться с духом, я отвернулась от высасывающих душу глаз Данте и холодного цинизма Яры, обхватывая влажную от пота ладонь вокруг дверной ручки.

— Тогда давайте сделаем это, не так ли? — спросила я и, не дожидаясь ответа, вышла из машины на яркий свет вспышек фотокамер.

Зал суда.

Мое убежище.

Место, настолько укоренившееся в правилах и обычаях, эта иерархия так красива и четко очерчена, как рисовые поля. Я знала, кем я была в этом месте и что мне нужно делать.

Адвокат, не признающий ничего, кроме победы.