– Сумасшедшие, – словно скаут, отчеканил Диаш и посмотрел на нас, оценивая нашу реакцию. – Сумасшедшие фрукты.

– А как вы определили, что они, гм, того… сумасшедшие? – Только теперь доктор посмотрел на пациента.

– Потому что нормальные фрукты и овощи так себя не ведут…

– А как же, по-вашему, нормальные фрукты должны себя вести?

– Нормальные преспокойненько дожидаются на прилавках магазинов, на полках холодильников своей закономерной участи – быть нами съеденными и переваренными в наших животах, не так ли? – Доктор в знак согласия кивнул и в то же время пожал плечами, видимо, пытаясь уловить ход мыслей Диаша. – Нормальные фрукты не пытаются нанести вред человеку, а, тем более, его шантажировать… Они не должны так себя вести, они просто не могут вести себя так…

– Как? Как они не должны себя вести? – пытался выяснить доктор. Я, признаться, был заинтригован необычным началом беседы.

– Вам может показаться это смешным… Вы, небось, каждый день выслушиваете подобный бред, что там говорить. Но только у меня не бред, и крыша моя не поехала. Фрукты, доктор, на самом деле сумасшедшие. Хотите, верьте, хотите – нет.

– Как это проявляется, э-э… – Стоун посмотрел в анкету, – Луис. Позвольте обращаться к вам по имени? – Диаш утвердительно кивнул.

– Они пытаются меня убить. – Диаш сглотнул. Стоун оставался невозмутимым, будто к нам через день обращаются с жалобами на свихнувшиеся овощи и нам привычно слышать подобное точно так же, как жалобы на насморк или головную боль.

– Каким образом?

– Разве фрукты могут убивать, доктор? – Диаш, казалось, не слышал вопросов доктора.

Стоун редко уступал своё место, тем более пациенту, и не допускал во время беседы для себя роль второго плана, позволяя кому бы то ни было задавать вопросы ему, а не наоборот. Но тогда он решил подыграть и позволил Луису на время сыграть роль лидера, что так не было похоже на него, и ответил Луису:

– То, что растения неодушевлённые, мы знаем со школьной скамьи. Наблюдая за ними, можно, конечно, считать, что они живые, принимая во внимание то, что они дышат, растут, развиваются и даже чувствуют негативную атмосферу вокруг себя. Некоторые виды, согласен, опасны и способны нанести вред человеку, потому что ядовиты, при этом оставаясь неразумными, что и отличает растения от нас, скажу вам откровенно. У растений нет разума, который управлял бы их поведением, а раз его нет, то и повреждён он быть не может априори. То есть, они не могут сойти с ума, так как ума у них нет. По сему они убить человека сознательно растения тоже не могут. Здоровью навредить – да, на это, конечно, они способны, если долго или неправильно хранятся на складах, в магазинах или в наших холодильниках: портятся, гниют… Но чтобы убить? Нет, это, пожалуй, надо подавиться целой косточкой персика, чтобы стать его жертвой.

На последней фразе Диаш вздрогнул. До этого более-менее уверенный вид его лица сменился маской отчаяния и… страха. Он принялся вглядываться в глаза доктора, пытаясь разгадать: шутит тот, смеётся над ним или на самом деле что-то знает про фрукты? Верит ли он ему или только делает вид, что понимает? А может просто подыгрывает, как того требует медицинская этика?

– Значит, всё-таки могут, – с сожалением произнёс Луис.

– Но в том контексте, в котором я предположил, – напомнил доктор.

– Доктор Стоун, я понимаю, что выгляжу смешным. – Он виновато опустил глаза, потёр друг о друга вспотевшие ладони. – Да что там! Меня со стороны послушать, точно скажут чокнутый. Аж самому смешно… Но страшно. Мне больше никто не поверит. И поделиться не с кем. А носить этот груз в себе, сами понимаете, тяжковато. К тому же, надеюсь, что с подобными случаями вы тут сталкивались, и сможете помочь мне избавиться от них. – Луис сделал акцент на последнем слове, называя их – фрукты – одушевлёнными. При этом глаза его в этот момент остекленели; он смотрел сквозь доктора; его отрешённый взгляд застыл в одной точке, где-то за спиной психиатра, в видимой только ему одному параллельной реальности, в том мире, в котором растения умеют говорить и думать, смеяться и плакать, где могут быть добрыми, а могут и убить.

– Итак? – нарушил молчание доктор, "разбуживая" Луиса.

– По большому счёту, мне плевать, поверите вы или нет. Я устал от всего этого. Расскажу, а дальше вам решать: считать меня идиотом или помочь мне. В любом случае, буду благодарен вам хотя бы за то, что выслушаете. Но сразу хочу предупредить: я – здоров, и ложиться к вам не намерен, так как в этом нет никакой необходимости.

– Луис, мне трудно судить о вашем здоровье, и, тем более, делать какие-то заключения на основании лишь тех нескольких предложений, которые были вами озвучены. Договоримся так: мы тут затем, чтобы выслушать, понять и, если понадобится, помочь вам. Пока что не понятно, что же с вами происходит. А чтобы во всём правильно разобраться, необходим диалог и доверие. Вы также облегчите нам эту задачу, а заодно и себе, изложив всё по порядку, подробно и с самого начала: когда, как вы считаете, всё это с вами началось. Времени у нас достаточно. Итак, Луис, прошу успокоиться, раскрепоститься и всё рассказать.

Я был весь внимание, как на премьере нового фильма. Лёгкое беспокойство кружилось внутри меня в предвкушении загадочного сюжета картины под названием "Сумасшедшие фрукты". Я наблюдал за Диашем и ловил себя на том, что воспринимаю его как-то двояко. С одной стороны, он не казался мне сумасшедшим. С другой, если на него не смотреть, а только слушать – он точно великий фантазёр, чокнутый писатель либо режиссёр. Тем не менее, воспринимая каждого входящего в наш "храм" клиента сумасшедшим в той или иной степени уже, я впервые желал, чтобы этот пациент, собирающийся нам рассказать сказку про фрукты, оказался здоров, а сюжет его рассказа был не вымыслом больного сознания, а существующий реально. Согласен: с моей стороны подобные желания могут восприниматься, как отклонение от нормы – ведь я психиатр! Но в то время я был ещё молод, у меня играло воображение, мне хотелось столкнуться с чем-то необычным, мечталось, чтобы сказка обернулась былью. Плюс ко всему, меня подогревало то странное неотступающее чувство тревоги… Оно не покидало меня, немного пугая своей загадочностью и… и в то же время возбуждало.