В конце концов аналогичный процесс шел и в сознании главного редактора «Московских новостей». Примерно в тот же период его газета перепечатала из «Фигаро» письмо девяти эмигрировавших из СССР деятелей литературы и искусства под названием «Пусть Горбачев представит доказательства». А вослед Е. Яковлев опубликовал свою статью «Доказательства от обратного», в которой весьма основательно «разделал» Любимова, Аксенова, Неизвестного, Максимова и других наших соотечественников, подписавших письмо в «Фигаро». Редактор ультрарадикальной газеты упрекал авторов письма в «ограниченно-культовском мышлении». Однако, повторяю, было бы столь же нелепо корить главного редактора «МН» за эти строки четырехлетней давности.

И я не стал бы вспоминать о том инциденте, если бы у него не было примечательного продолжения.

Дело в том, что после того совещания Е. В. Яковлев написал на меня в ЦК жалобу, которую на журналистском жаргоне правильнее всего было бы назвать «телегой». Почему в мой адрес? Только потому, что я проводил совещание?.. Но ведь я высказал позицию не только свою, но и Горбачева. Вдобавок, запрещал-то публикацию некролога вовсе не я, а секретарь ЦК Яковлев. Почему же редактор праворадикальной газеты свои претензии обратил только ко мне?

Признаться, поначалу я не придал этому значения. Однако через несколько дней обстоятельства заставили меня всерьез задуматься над происшедшим. Горбачев поступил с «телегой» весьма своеобразно: он разослал ее для ознакомления всем членам Политбюро. Никто, ни сам Михаил Сергеевич, никто другой, не высказал мне в связи с письмом главного редактора «МН» каких-то замечаний. Но то, как использовали жалобу, поневоле наводило на размышления: тут, с одной стороны, отчетливо прочитывалась поддержка Е. Яковлева, а с другой —легкий «щелчок» в мой адрес.

Тот случай произвел на меня неприятное впечатление, и я сам постепенно стал отходить от руководства СМИ. Видимо, в этом заключалась моя ошибка, поскольку в ту пору еще шел процесс размежевания газет и журналов по идейным позициям, и можно было оказать на него определенное влияние. В итоге Горбачев с Яковлевым, как говорится, полностью взяли прессу на себя. Горбачев регулярно проводил встречи с главными редакторами, звонил некоторым из них. В тот период Михаил Сергеевич вплотную занимался идеологической деятельностью партии.

Правда, все более и более начинали вырисовываться некоторые особенности встреч Генерального секретаря с руководителями СМИ. Во-первых, несмотря на присутствие почти всех членов Политбюро, говорил на этих встречах только Горбачев, остальные пребывали в странной роли статистов. А во-вторых, такие встречи явственно стали вырождаться в многочасовую говорильню. Михаил Сергеевич критиковал, наставлял и убеждал редакторов способствовать сплочению общества. Однако к его призывам не прислушивались: экстремистская пресса продолжала свою разрушительную работу, наращивая крен в сторону негативных публикаций, круша все и вся в отечественной истории.

Помнится, несколько раз я говорил с Михаилом Сергеевичем о малой пользе таких встреч. Он сердился, давал указания идеологическому отделу лучше «работать» со средствами массовой информации. Потом и эти указания сошли на нет. Мне сдается, вначале Горбачев недооценивал последствий разрушительной работы для всего общества некоторых изданий, телевидения, радио. Уже в то время отчетливо выявилась вполне определенная роль СМИ в дестабилизации положения в Прибалтике. В Литве, Латвии и Эстонии народнофронтовская печать стала тараном, с помощью которого расшатывали устои социализма и союзного государства. Об этом предупреждали, об этом писала газета «Правда» еще в ту пору, когда ее возглавлял В. Г. Афанасьев, один из немногих редакторов центральных газет, который был вне сферы влияния А.Н. Яковлева. Потому-то и делалось все, причем небезуспешно, чтобы убрать Афанасьева.

Не напрасно уже в то время многие предостерегали, что Прибалтика, и в частности Литва, служит как бы полигоном, на котором испытываются радикальные разрушительные модели. К сожалению, ни Горбачев, ни Политбюро в целом не прислушались к этим предостережениям.

Уже тогда было видно, что гласность и демократию некоторые радикалы стремятся использовать в целях нагнетания общественной напряженности, дезориентации массового сознания, дестабилизации государства. Между тем задуманная нами в 1985 году перестройка остро нуждалась именно в гражданском согласии, в народном единстве. Чтобы не допустить развала партии и страны, не допустить анархии, надо было, в том числе, научиться по-новому управлять СМИ — не путем диктата, а через товарищескую работу, дискуссии, учитывая в то же время социалистический плюрализм газет и журналов, телевизионных программ.

Однако острота радикальных публикаций все чаще переходила в разнузданность. Трудно припомнить такие заседания Политбюро, на которых стихийно не возникали бы вопросы по СМИ. Их поднимали практически все члены ПБ, особенно Рыжков, Крючков, Лукьянов и секретари ЦК, за исключением Яковлева и Медведева. В ЦК потоком шли письма людей, возмущенных публикациями, оскорблявшими нашу партию, армию, ветеранов.

Естественно, на такие письма нельзя было не реагировать. Нередко возмущался некоторыми статьями и телепередачами сам Горбачев. Но каждый раз это была буря в стакане воды. Все кончалось словопрениями — без принятия каких бы то ни было решений. Правда, порой Политбюро поручало Медведеву «разобраться», однако судьба этих поручений была неизвестна, никто потом не вспоминал о них, Медведев об исполнении не докладывал. Думаю, более того — не сомневаюсь, что такая политика была хорошо известна «капитанам» праворадикальной прессы, она их «вдохновляла».