Мы исключительно быстро напились, и Даша с Олегом куда-то исчезли, а Миша потащил меня танцевать. Протанцевали мы недолго. Я положила руку ему на живот и впервые в жизни нащупала выдающуюся наружную косую мышцу – исключительная особенность тренированного мужского тела. Я до сих пор неравнодушна к этой мышце, а тогда я просто взбесилась от нее. Мы стали целоваться – очень агрессивно, кусая друг друга и сталкиваясь зубами. Миша был уверен в себе, как покупатель в супермаркете (они тогда только стали появляться), – его рука тут же очутилась у меня в трусах. Я опешила от такой наглости и вытащила его ладонь. Так повторилось несколько раз. Потом Миша повалил меня на кровать. Ему удалось стянуть с меня джинсы до колен, он делал это, не прекращая целовать и покусывать меня, все молча, гладил мой лобок и, наконец, стал расстегивать и стягивать собственные джинсы. До меня вдруг дошло, что он вот прямо сейчас, без всяких промедлений намерен заняться со мной самым настоящим сексом, и все мое возбуждение тут же как рукой сняло. Я оттолкнула его, натянула джинсы и сказала что-то вроде «нет, я не могу». Возможно, на этом дело и не закончилось бы, но через секунду в комнату вернулись Даша с Олегом, так что я быстро оделась и ушла.

Миша, насколько я могу судить, всерьез на меня обиделся. По крайней мере, Даша перестала звать меня с ними на концерты и как-то по-детски терялась объяснить почему. Я давала понять, что объяснений не нужно.

Еще раз я встретилась с Мишей примерно через год. Даша опять зазвала меня к ним в общагу, и в этот раз все было куда как серьезнее. Мальчишки приготовили что-то вроде ужина – кажется, это были жареные пельмени, – мы ели и пили, смеялись и фотографировались и в конце концов оказались на кроватях. Даша с Олегом стали целоваться, и мы с Мишей тоже. Все происходило в полной тишине, Даша с Олегом раздевали друг друга, смотрели на нас, а мы смотрели на них. Все это мне не нравилось, было глупо и противно, но остановиться было невозможно. Они лежали уже почти совсем голые и готовились начинать, Миша настойчиво раздевал меня, я не давала снять с себя лифчик. Я смотрела на Дашу с Олегом. Они уже вовсю трахались, и Даша смотрела в мою сторону расфокусированным взглядом. Я пыталась выбраться из-под Миши, он прижимал меня к кровати, держал руки, будто бы в шутку, и, наконец, стал уговаривать меня. Его голос балансировал на грани шепота и сдавленного крика и был довольно злой: ну что ты ломаешься, опять ломаешься! ты такая классная, я давно хочу тебя, правда, очень хочу, давай, давай! – похоже, что этот голос немного отрезвил меня, я сильно царапнула его, оттолкнула и как была выскочила в коридор. Он вышел вслед за мной, уговаривал вернуться и потом злой как черт ушел в комнату. Я еще минут двадцать ждала Дашу, чтобы она вынесла мне вещи.

Помню смешанные чувства, которые я испытывала, замерзая в этом грязном, освещенном бледными лампами коридоре. Меня постепенно отпускало, волнами накатывало и отступало отвращение, вместе с тем я была довольна тем, что, так легко отделавшись, получила такой необыкновенный опыт – почти группового секса, – и еще я как будто нащупывала в себе вспухающий прыщик, чувство, в котором отвращение смешивается с болезненным наслаждением. Думаю, что я не дала Мише именно потому, что сама эта ситуация опять была внешним, помимо меня сложившимся обстоятельством, к которому я не имела отношения. Не в том дело, что Даша рассчитывала или даже в той или иной форме пообещала Мише меня под него подложить – это я как раз легко могу представить, вполне невинно: а что там твоя подружка-ломака, приводи, хватит ей уже или, например, ну что ж вы, мальчики, девочка страдает, а вам лишь бы бухать, – я говорю о более широком обстоятельстве, про которое, когда хотят его обозначить, говорят: это жизнь. Я чувствовала себя объектом этакой big game, и поэтому мне было некомфортно.

С Дашей мы почти молча дошли до метро и так же молча доехали до пересадки на «Восстания». Мы, разумеется, не прекратили дружить, но Мишу с Олегом больше никогда не обсуждали.

Да, я не могу отрицать несколько формального отношения к опыту – не только сексуальному, но сексуальному в том числе – в этот период жизни, когда ты ощущаешь себя взрослее некуда. Знаменитая шутка дотолерантной эпохи – в жизни нужно все попробовать, и православие, и гомосексуализм как нельзя лучше описывает эту идею. То есть сейчас, в конце десятых, эта формула выражает скорее ироническое отношение к известному противостоянию в социально-политическом поле, но если говорить без шуток, то в шестнадцать лет мир действительно выглядит как каталог с разными возможностями, напротив которых нужно ставить галочки: done. Впрочем, мир так выглядит и в любом другом возрасте, разница только в том, что в шестнадцать ты относишься к этому занятию несравненно серьезнее.

Так, в том же десятом классе – я сидела, делала домашнее задание, и мама позвала меня к телефону с несколько удивленным выражением лица: тебя Рома – мне позвонил Рома. Я не сразу сообразила, что это тот самый сын маминой подруги (ага), с которой они сейчас перестали общаться, не из-за ссоры, а просто, а когда-то были не разлей вода, тот самый Рома, которому я по маминому наущению в одиннадцать лет дарила подарочки.

Рома вырос крайне неуверенным в себе мальчиком (примеряя на себя Кирину манеру выражаться, я держала в голове слово «припизднутый»), тем не менее я несколько месяцев встречалась с ним – в первый раз из вежливости (друг детства, все дела), а потом именно из того соображения, что в жизни нужно все попробовать.

Рома ухаживал за мной, будто сообразуясь с каким-нибудь пособием по этому делу – среди пунктов инструкции были театр, музей, кафе, домашний просмотр кинофильма и так далее.

Такое это производило впечатление, но, судя по всему, так оно и было на самом деле. Значительно позже другой мальчик рассказывал мне, как он в свои тринадцать наворачивал, сужая, круги у газетного киоска, то решаясь, то пугаясь, выжидая момент, пока никого не будет, чтобы, пряча лицо, купить дрожащими руками какую-нибудь «иллюстрированную энциклопедию секса» и быстро убежать. Он рассказывал это со смехом – а главное, представь только, какие измученные задроты писали эти книги! – но в сущности смешного тут мало. Насколько я могу понять из своих разрозненных сведений, если у девочек есть все-таки способы всерьез и подробно обмениваться подобного рода опытом, то у мальчиков языка для этого нет вовсе, и любое обсуждение быстро и неизбежно заходит на круги «ну ты че, не мужик – да я-то мужик». То есть в доинтернетную эпоху единственным способом найти ответы на интересующие мальчика вопросы было выхватить из рук продавца, пряча глаза, чтобы не увидеть его гаденькой ухмылки, книгу, в которой было написано что-нибудь вроде «подготовьте помещение, зажгите свечи и засыпьте ложе лепестками цветов» (потому что авторы этих «энциклопедий», разумеется, писали их, одним глазом подглядывая в какую-нибудь кинопошлятину вроде «Эммануэль»).

Клянусь, Рома действительно засыпал ложе лепестками цветов.

Его мама очень хотела, чтобы у сына наконец появилась девушка, это было видно: она давала ему деньги на рестораны, на кино, на такси (тогда в кино так запросто не ходили и на такси за здорово живешь не ездили), на цветы, а стоило мне заикнуться о том, что надоела зимняя куртка, меня тут же привели в ателье и обеспечили дорогим, очень красивым пальто (ателье принадлежало Роминой маме, это был ее бизнес; говорю обо всем об этом, как бы помечая на полях: не забыть тему экономики секса), пальто я потом проносила еще много лет, – кроме всего этого, она нарочито незаметно исчезала по делам, когда надо было оставить нас с Ромой в квартире одних.

Мне было не очень интересно с Ромой, тем не менее я шла на все это, пересиливала себя из любопытства, чтобы попробовать и такие вот ухаживания тоже, – это было тем более удобно, что Рома не набрасывался на меня. Я не могла понять, в чем дело. Мы целовались – его ладони намертво прилеплялись к моим бокам, не двигались ни выше, ни ниже, вот и все, после этого он предлагал чай или включить фильм. Это было удивительно, даже интриговало. Интриговало тем более, что я, как мне казалось, поощряла его к продолжению, хотя бы тем что не сопротивлялась. В общем, я даже готова была к настоящему сексу, почему бы и нет – совсем уж противным Рома не был, даже вызывал у меня умиление по смежности нашего детства, а главное его преимущество было в том, что его никто не знал – ни в старой школе, ни в новой и ни в одной музыкальной компании. Наконец, лишиться девственности с ним на двоих – вариант был не лучший из возможных, но уж во всяком случае и не худший. Пусть он не был любимым, но этого любимого поди еще найди, а тут – свечи, ароматические палочки и лепестки цветов на ложе.