– Ты, папик, прелесть! Ну как можно не любить такого папика? Ты только погляди, какая у него морда! Ты где-нибудь еще видел такую хорошую и смешную морду? А не отрастить ли тебе, папик, бороду, как у Карла Маркса?

– Ты хоть на людях веди себя прилично, - говорил Николай Иваныч.

– Никс, не будь занудой!

Иногда Иван Ильич оказывал веселой невестке сопротивление: ссаживал ее с колен, отставлял в сторону, как мебель, отгораживался, но та воображала, что это едва ли не приглашение к игре. И продолжала дурачиться и вспрыгивать на него, показывая свои полные, гладкие ноги.

Однажды Николай Иваныч не вытерпел:

– Ты что, совсем дура? Ведешь себя как будто он ничего не чувствует. Ведь он, черт подери, мужчина, а не цирковой слон.

Серафимовна показала на лице смущение:

– Да? Что ж раньше не сказал?

– Раньше я не думал, что ты такая дура.

– Да, я глупая.

Серафимовна грустно опустила свою хорошенькую головку с мальчишеским затылком и хвостиком. Он хотел ее утешить, вообразив, что видит перед собой выражение искреннего раскаяния, но Серафимовна вдруг принялась очень натурально хрюкать.

"Может, ее побить?
– подумал он.
– Она другого языка не понимает. Люди бараков понимают только силу. Интересно, какой вздор вертится в ее башке?"

Серафимовна старалась откреститься от своего барачного прошлого и делала все возможное, чтобы не видеть своих старинных приятелей и приятельниц; она даже мать не пригласила на свадьбу, так как та могла напиться до поросячьего визга: попила в свое время детской крови - хватит. Впрочем, были исключения: для школьной подруги Валюхи, которая сумела более или менее устроиться в жизни, и для бывшего сожителя матери- вора в законе Борис Борисыча, который, как считалось, не утратил своего авторитета, даже уйдя в прошляк. Кстати, он сделал все возможное, чтобы его бывшая сожительница не подгадила дочери своим возникновением, и по-своему гордился Серафимовной: умница, не упустила возможности сменить масть. Время от времени он напоминал "дочке": "В случае чего, если кто будет тебе мешать жить, шепни". Серафимовна даже считала, что его можно представить "папику" Борис Борисыч умел себя вести в любом обществе, - но тот категорически отказался.

– Ты думаешь, из-за чего?
– Он пошевелил пальцами, украшенными "перстнями".
– Не-ет. Есть и кое-что другое.
– И при этом таинственно улыбался.

Серафимовна не придавала значения таинственности Борис Борисыча, так как "этот народ" не может не напускать, где надо и где не надо, туману. А улыбка у него была очень даже приятная.

Серафимовна прекратила играться со свекром. Но только при муже. А без него приглашала Ивана Ильича побороться. "Ведь ты боролся в цирке, папик", и залезала на него, продолжая ломать из себя маленькую девочку. А в голове ее время от времени вертелась озорная мысль: почему бы не устроить так, чтобы "папик" заинтересовался Валюхой? Зачем? А та-ак! Надо!

И она еще более приблизила к себе Валюху.

– Не хочешь попробовать старичка?
– спросила она подругу.

– Он не старичок - старичок мой, у которого это хозяйство в нерабочем состоянии через систематическую пьянь.

– Так попробуем?

– А что?
– ответила школьная подруга.
– Я бы с большим моим удовольствием, да стесняюсь. Он во какой буйвол.

– Дура! Приди к нему, когда он спит, и - в койку. Он спит голый, как Зевс.

– Зевс? Это кто такой? Из жэка, что ли?

– Дура! Это в Древней Греции бог - такой качок.

– Ах да! В жэке Зикс... Вдруг выгонит?

– Как выгонит, если ты сама будешь голая? Ведь он - мужчина.

– Вдруг побьет?

– Что ты! Он добряк. Он женщин не бьет. Баб бьет только мелкая шушера. Вот как Колька уедет в командировку, и мы... Тра-ля-ля, тра-ля-ля!

– Постой, откуда ты знаешь, что он спит без ничего? Подглядывала, что ли?

– Не твое дело.

– Ой, подруга, боязно чего-то!

Для объяснения странноватости желания Серафимовны принудить Ивана Ильича к нарушению сразу двух заповедей* Божиих можно привлечь и венских выдумщиков во главе с их патриархом Фрейдом, и идею раздвоения личности, и перенос чувства, и скрытное желание самой "попробовать старичка", и другие вещи из области психоанализа, но на самом деле все было проще и прозаичнее. Вездесущая Сонька сообщила Серафимовне, что Иван Ильич завел себе какую-то Ольгу Васильевну, одинокую сорокалетнюю хохлушку. Возможно, без квартиры. А если хохлушка решит взять мужика, тому ничего не останется, как сдаться на милость победителя. То есть победительницы. С хохлушками в искусстве обольщения мужиков могут сравниться разве что польки, в каждой из которых сидит ведьма.

Узнав об Ольге Васильевне, Серафимовна испытала укол как бы ревности, словно мужем ее был Иван Ильич, а не его сын. Но и это дело десятое: залетная обольстительница-ведьма могла женить на себе Ивана Ильича и прописаться в его квартире: "Места хватит!" - скажет этот простой, как ребенок, буйвол. Ведь Ольга Васильевна, кажется, без площади, а Валюха замужем, она посвежей, и, в случае чего, ее можно спустить с лестницы или призвать на помощь Борис Борисыча (кличка Боровик) - тот враз наведет порядок. Таким образом, если отбросить все сопутствующие ощущения и нюансы, Серафимовна стояла на страже квартиры, то есть стояла насмерть на отвоеванном плацдарме. Но и это было слишком простым объяснением: Серафимовна задумала... То есть она задумала такое, о чем не созналась бы и самой себе. То есть даже не задумала, а так, сплошной туман в голове.

Глава восьмая

Николай Иваныч никак не мог понять, на почве чего сошлись дурища Серафимовна и многоумная, прожженная и прокуренная насквозь бестия Сонька. Впрочем, Сонька одинокая и потому лезет во все дыры, где можно выпить, покурить, поесть чего-нибудь вкусненького и помолотить языком, показывая свой незаурядный ум, осведомленность и тонкий юмор.

Ему не очень нравилась эта странноватая, скорее всего на почве циничного отношения к жизни, дамская дружба: он боялся, как бы старуха не напустила в пустую голову жены какого-нибудь вздора, и, к сожалению, не ошибся: Серафимовна стала читать мадам Блаватскую, от которой у редкой неофитки голова не пойдет кругом. Теперь в доме появился Будда из мыльного камня, купленный у Соньки, и воняло ароматическими палочками.