И что мне теперь делать? Разразиться благодарственной речью? Но на каком языке? Я, кроме русского, английского и матерного, никакого другого не знаю. Или молча унести все домой? Судя по всему, в этом мире прогресс здорово тормознулся, и здесь процветает древнеегипетская цивилизация. А меня, судя по всему, принимают за бога. Знать бы, как положено богам поступать в таких случаях. Вспомнив, что они поклоняются солнцу, я показал пальцем на светило, потом на себя, и, изобразив довольную физиономию, попытался отправить всех обратно.

Но не тут-то было. Ходоки наотрез отказались вставать на ноги, видимо, ожидая, пока я не приму все подарки. Пришлось все, что было на каменном возвышении перетаскивать в Дом. Только после этого делегация поднялась, и, пятясь задом, покинула площадь перед домом. Перетащив еду в холодильник, я отправился в зал, и, сев в кресло перед саркофагами, стал ждать.

Первым зазвенел саркофаг Нади. Открыв его, я поразился изменившемуся выражению ее прекрасного лица. Куда делся ее веселый взгляд? На меня смотрели ее полные грусти и вселенской печали глаза, казалось, бремя всех забот мира легли на ее хрупкие плечи. Я помог ей подняться и, прижав к себе, спросил:

— Ну, как ты?

— Зачем мне это? — спросила она, подняв на меня глаза.

— Прости, кроме тебя, некому.

Меня прервал сигнал саркофага Жени, самого молодого члена нашей команды. Я открыл саркофаг и подал его одежду. Несколько секунд он очумело смотрел на меня, потом стал быстро одеваться. Следом прозвенели три саркофага подряд, и я повторил с ними ту же процедуру. Наконец, зазвенел саркофаг Олега. Одевшись, он подошел к Наде и встал перед ней на колени, рядом пристроились его коллеги.

— Прими нашу клятву верности, Великая, — произнес он, подняв на нее глаза.

— Принимаю вашу клятву, — ответила Надя и прошла перед ними, коснувшись рукой их голов. Удивительно, но она делала это так, будто, это был само собой разумеющийся ритуал, и она проводила его много раз.

Разрешив им подняться, она повела их в столовую кормить, а я остался в раздумьях, какой же теперь у меня статус. У нее теперь столько преданных защитников, что я уже, как бы, и не при деле. Еще как бы не досталось за недостаточную почтительность обращения к ней.

В столовой накрыт роскошный стол, полный фруктов, мяса и всяких деликатесов, а наши защитники уплетают все это за обе щеки.

— Я теперь мухе в глаз попаду со ста метров, — похвастал Женя, хлебнув вина, и, подумав, добавил: — если только есть такое точное оружие.

— Такое оружие есть, — сказал я, входя в столовую, но, проходя мимо Нади, был сопровожден настороженными взглядами пяти пар глаз.

— Это невозможно, — авторитетно заявил Олег.

— Придет время – получите, — огорошил я его, похлопав по лазеру на ремне. У Олега загорелись глаза:

— Попробовать можно?

— Можно, — ответил я, ухватывая кусок индюшатины, — после обеда и попробуете.

Взглянув на Надю, я встретил ее ласковую улыбку. Ну, слава богу, значит, между нами все, осталось, как прежде. Пока ел, я вкратце рассказал, откуда у нас появилась еда и вещи, сложенные в углу главного зала. Олег, сверкая глазами, предложил прямо сейчас пойти и открыть остальные двери. Доев, я выпил вина, и пошел в главный зал.

Открыв четвертую дверь, я застыл, пораженный открывшейся передо мной картиной. Прямо перед дверью метрах в двадцати стоял грузовик, в кузове которого находился какой-то агрегат с параболической антенной, направленной на дверь. Правее стоял автобус с изображением фашистского знака и надписью «Аненербе». Перед грузовиком стоял взвод эсэсовцев в черной форме с наведенными на меня автоматами.

Мало того, что увернуться от потока пуль было бы невозможно, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. «Все, кранты мне», подумал я, холодея от ужаса. И, вдруг, меня отпустило.

— Гиперборейиикааа! — раздался отчаянный, доходящий до визга, чей-то вопль, и в тот же миг агрегат вместе с машиной вспыхнули ярким голубым пламенем. Я в первый раз видел, как яростно, сжимаясь и теряя форму, горит металл. Оборачиваюсь. Слева за моей спиной стоит Надя, глаза которой постепенно наливаются изнутри яркой синевой. Оставшиеся в живых фашисты упали плашмя на землю и завылиполным ужаса предсмертным воем. Запахло грозой. Подул ветер, цвет неба стал меняться, приобретая розовый оттенок. Вдали послышались раскаты грома.

Я обнял Надю и, прижав к себе, зашептал:

— Все, все, все. Успокойся, родная. Не надо гасить этот мир. Здесь миллионы ни в чем не повинных людей. Это мир людей, а не дьяволов.

Надя затряслась от плача. Олег, Женя и остальные члены нашей команды, боготворя, смотрят на Надю, готовые снова бухнуться перед ней на колени. Она подняла на меня глаза:

— Я чуть-чуть не погубила этот мир? — Я кивнул.

— О, боже! — прошептала она и встала, выпрямив спину.

Олег первым пришел в себя и пошел осматривать лежащих на земле фашистов.