У Сашки были некоторые трения с председателем колхоза. Петр Семенович ни за что не хотел отпускать из колхоза столь рукастого и пока не пьющего паренька, а тому хотелось посмотреть мир.

– Все равно после армии я сюда не вернусь – говорил он председателю.

А у главы колхоза были мысли съездить в военкомат и переговорить со знакомцем – военкомом по поводу Сашкиной, хотя бы отсрочки на пару лет. Но впереди были еще два года, и председатель не стеснялся припрягать малого « на тонкую работу» – как говорил он. «Самоделкину» деваться было некуда, мать нынче хоть и при школе была, а жили все же они в этой деревне. Но пошутить он мог себе позволить. Однажды проводя телефонный кабель из сельсовета в дом председателя, Сашка, в отсутствие хозяина умудрился заодно провести провод от местного радиоузла и присобачил где то добытый, чувствительный микрофон в большой комнате. – Моя приемная! – с гордостью говорил про нее председатель и действительно часто устраивал там приемы ближайших сподвижников, а иногда и собутыльников иже в тех же лицах.

В тот раз собрались перед сенокосом в воскресенье, в аккурат на татарский сабантуй решили погулять у председателя. И как раз в разгул веселья Сашка, чувствующий себя на радиоузле как дома, включил микрофон.

– Никак спектакль передают – сначала решили колхозники. Однако по мере развития сюжета чуткие уши отдельных слушателей уловили знакомые обороты речи, которые никак не могли звучать в трансляции на всю республику. А когда перешли на личности…

Дело в том, что не далее как три дня назад, председатель крупно поцапался с бухгалтером колхоза, по поводу одной мелкой аферы, на которую никто из финансовых и других присматривающих органов со времен окончания сталинских репрессий никто не обращал внимания. Ну продал бы на сторону председатель соседнему колхозу пару тонн удобрений в обмен на семенной картофель. Бартер, хули. А бухгалтер уперся рогом. Вот его и не позвали на вечеринку. Бухгалтера за это целый вечер пилила собственная супруга. По ее мнению это как лишение определенного статуса. А потом они услышали спектакль, и когда председатель помянул его всуе, то есть бухгалтера с тридцатилетним стажем обозвали старым мудаком, он не выдержал.

– Гуляете здесь! Водку жрете! Разговоры ведете! – отринутый от стола заорал неизвестно откуда возникший бухгалтер. Вот его не было, и вдруг он возник посреди комнаты, рядом со столом, прямо перед носом председателя.

– Ты что, Филипыч, белены объелся? Или водкой тюрю заправил? – багровый председатель стал приподниматься из-за стола. Дело пахло керосином и не менее багровый, но трезвый и более тощий бухгалтер, отступая, заверещал: Да вас сейчас вся деревня, весь колхоз, включая МТС слушает! Что вы о людях думаете, как вы их песочите по матушке и по всякому; все слышат!

Конфуз получился знатным. Никто конечно напрямую председателя не ругал. Но ловить на себе насмешливые взгляды пришлось долго. А событие было запечатлено в устной летописи деревни.

Председатель не был дураком. Председателем он был лет 15. При Сталине, Маленкове, недавнем Хрущеве, а теперь и при Брежневе был в рядах руководящих. При такой смене обстановки только умные и хитрые могли оставаться на должностях. К тому же сразу после обыска комнаты виновник подставы был сразу определен. И через три дня в доме Сашки побывал участковый, сразу и без всякого ордера определивший место оружейной захоронки. В деревни мало что утаить можно. Особенно если друзьям доверяешь. И Сашка поехал в колонию малолетних преступников, и оттуда так и не вернулся, а колхоз потерял отличного технаря – самоучку.

Зима была в том году снежной и морозной. Хорошо, что до школы не далеко не бегать. Степа бы и побегал на улице и мороз ему нипочем, но не с кем. У директора школы было трое детей погодков. Младшему – Ринату было пять лет. Зульфия училась в одном классе со Степаном, а Ася еще не ходила в школу. Ринат был слишком мелок для совместных игр, да его особо и не отпускали на улицу, а девочки держались особняком. Одноклассники Степана после уроков сразу разбегались по домам. Да и не было такой возможности задерживаться у школы. Зимний день короток, а некоторым приходилось бегать за три километра до своей деревни. Впрочем, постепенно Степан привык к отсутствию товарищей по играм. Большую часть свободного времени он проводил на печной лежанке. Это было единственное место в хате, где действительно тепло, а временами очень жарко. Но печной жар был приятен тощему телу.

В помещении было целых две печи. «Русская» и «голландка», но они не всегда спасали от холода, особенно по утрам. А на выходной двери в сени по ночам намерзал слой льда. Возможно, мать перестраховывалась и поздно перекрывала заслонки, но скорее всего дело было в некоторых конструктивных особенностях печника сложившего эти печи. Руки у него росли из жопы. И дымоход получился широким и коротким, печи, поэтому быстро выстуживались. Но готовить на них было достаточно удобно.

Питалась семья просто, но сытно. В основном блюдами из картофеля и баранины. Иногда мать варила щи. Пекла замечательные татарские пироги эчпочмаки. Да и хлеб мать пекла сама, на своей закваске. Магазинный хлеб и деревенское молоко был редким явлением на столе учителя. Как и кондитерские изделия. Зато Степан мог потреблять мед в неограниченных количествах. Как и яйца. Мать приобрела в татарском селе сразу десять литров меда и сотню яиц. А перед этим съездила и привезла на санках из другого колхоза здоровенного барана, туши которого им с лихвой хватило на всю зиму. Купить баранину в начале зимы было проблемой, но не для Надежды Александровны, работавшей ранее в этом же районе главным зоотехником.

В день БОЛЬШОЙ ТОРГОВОЙ ЗАКУПКИ Степа, не дождавшись матери до темноты, решил пожарить картошки. В «голландке» еще тлели угли, и Степа подложил дров, и когда разгорелись, добавил угля. Затем тщательно вымыв три картофелины, порезал на ломтики вместе с кожурой. Высыпал продукт на сухую сковородку и поставил на плиту. Картофель начал обугливаться, Степа интенсивно перемешивал готовящееся яство, но оно почему- то обугливалось все больше и больше. Наверно готово – подумал он через пять минут после начала экзекуции. Сдвинул, попробовал – картофель хрустел на зубах. – Ну и ладно, я например картофель и сырым могу есть, а здесь почти готовый! – вслух сказал Степа. Поставлю-ка я чайник.

Кипящий чайник он потом опрокинул себе на ноги. На ногах были одеты войлочные тапочки, и это частично спасло его от серьезной травмы. Но день, точнее вечер, выдался все же не совсем удачным.

Добравшуюся до дома мать он накормил своей первой стряпней, а потом она смазывала гусиным жиром его пузыри на ногах.

Временами в доме становилось весело, к молодому педагогу заглядывали в гости ее ученицы-семиклассницы и Сашка-механик. В одну красивую девушку по имени Фатима Степка безоговорочно влюбился. Времена он становился ужасно влюбчивым. Это была вторая любовь в его жизни. Первой была его двоюродная сестра Ольга. Прелестное белокурое создание с огромными карими глазами было на голову ниже Степана и на целую голову деловитей.