Отставив легкий аппарат на пол, я пошел шарить по ящикам и полочкам в поисках бумаги и чего-нибудь пишущего. Я старался не шуметь. К удивлению, искомое обнаружил довольно быстро. Стопка желтоватой "верже" почтового формата и липмановское "вечное перо". Как же я прошлой-то ночью, когда загорелось мне, этих шикарных письмо-принадлежностей не нашел? А потому и не нашел, что не искал. Ничего страшного ты сейчас не делаешь. Это же не полноценная работа, это так, страховка на случай. И работу свою ты теперь сможешь делать так, что ни тебе, ни другим опасности она представлять не будет. Ты подумал, и способ отыскался. Молодец, что ты нашел его. Или подсказали. Ну вот...

Ну вот, закончено. Я перечитал, чисто автоматически выправил слово и запятую, сложил плотный листок вчетверо и спрятал в правый нагрудный карман, застегнув на пуговку. С удовольствием оглядел толстенькую сизовато отсвечивающую авторучку. Спереть ее, что ли? Пальцы уже довольно уверенно держали предмет. Перед зеркалом я снял пластырь, заменивший мою самодельную повязку.

Я перерезал и повыдергивал нитки швов. Они выходили почти легко. Все там стянулось, кроме смешной ранки. Я стер побежавшую кровь. Потом, возясь с гипсом, стирал ее еще несколько раз, и в конце концов она унялась. Рука выглядела удовлетворительно. Ее можно будет прятать в карман, а на лоб надвинуть какую-нибудь легкую кепочку. Черт, нас все-таки заставляют бегать, как крыс. Впрочем, это мы еще посмотрим.

Ранки на лбу я замазал тон-пудрой из тюбика с силуэтом балерины. Получилось почти ровно. Потом, все так же стараясь действовать потише, я отыскал кое-что под ванной и поставил в прихожей так, чтобы было незаметно.

Я не хочу играть в "бей первым, Фредди!" Честное слово. Мало того, что не очень умею, так и пользы почти наверняка никакой не будет. Но все зависит от того, кто первым войдет и что скажет. Процентов десять только за то, что, может быть, придется делать. В этом раскладе подождать стоит.

Пятый час время. Бедная Ежка. Она ведь в Москву приехала поступать не в финансовый, и не на юридический, и не на иностранный. В Строгановку она приехала поступать и необходимых двух с половиной тысяч долларов у нее не было. Она ведь даже мой портрет писала. Удивительно, как это все вспоминается, словно действительно всплывает из небытия. Я лежал рядом и старался не заснуть. О Ксюхе подумалось, как она нарисовала мне анютины глазки на том листке. Я обо всех о них теперь думал постоянно, не о Ксюхе одной. А вот и приврал сейчас. Почему это приврал? Потому что, сам знаешь, почему. Потому что Ксюха - она тоже...

Я вынырнул из мгновения сна. В спальне были бесшумные светящиеся часы. Некоторое время я всматривался в них. Дотронулся до теплой Ежкиной щеки, ощутил ее ищущие губы у себя на лице. Я успею ей сказать все, что необходимо. Прошептать в самое ухо. Сейчас я шептал совсем другие слова.

– Ох, Гарька... Гарька мой, Гарька...

Ежик начала делать мне скандал в половине седьмого утра. В душ после любви она упорхнула, мурлыкая, но когда проскользнула затем на кухню, ее настроение стремительно принялось портиться.

Она гремела тарелками и вилками-ложками, и по одним этим звукам можно было определить предвещающий бурю барометр. Я робко попросил завтрак. На столе с грохотом появились вчерашние салаты и холодный поросенок в жире, похожем на лужицы парафина.

– А чай?

– На плите. Я вчера тебя попросила чуточку прибрать. Неужели трудно? Знаешь, я не терплю, когда хавосничают. (Это было из ее словечек "хавосничать").

– Ноя...

– Ты все в одну кучу сгреб и бросил.

– Ну... я себя не очень хорошо чувствовал.

– Я себя тоже не очень хорошо чувствую.

– Похмелись.

Закусив губу, она налила полстакана рислинга.

– Не окосей только смотри. На старые дрожжи и сухенькое...

– Разберусь как-нибудь.

– Да что с тобой, не с той ноги встала? Все было так хорошо...

– Это тебе было хорошо. Из ванной она спросила:

– Почему раковина в крови, ты резал кого-нибудь?

Я вспомнил, что и впрямь сполоснуть, кажется, забыл.

– Только себя. Брился, порезался. Я сейчас...

– Спасибо, я сама уже. У меня привычка умываться в чистом. Отращивал бы бороду снова, бриться бы не надо было. Куда ты? Ты хотел чай?

– Аппетит пропал.

– А-а.

В комнате, засев в угловое кресло, я наблюдал, как Евгения перемещается из спальни в ванную, как прибирает следы нашего табльдота у телевизорной стойки, совершает массу мелких и, наверное, необходимых в деле наведения чистоты и порядка движений. Но не в семь же утра. Между прочим, она успела одеться. Между прочим, я тоже. На ней снова были джинсы и красная кофточка.