Он принял, хотя и скривился:

– Можешь себе оставить. На чёрный день.

В итоге, после трёх лет брака от мужа у меня осталась только фамилия – Чернецкая. Но и это временно. Просто со дня на день я ждала вызова из Гамбурга, и загранпаспорт, боялась, поменять не успею.

Только вот Гамбург всё откладывался и переносился. Постоянно возникали какие-то мелкие проволочки, так мне говорили.

Позже Шурочка, ассистент ректора, по секрету поведала мне, что можно не ждать, никакой поездки не будет. Руководство университета сильно против моей кандидатуры и уже направило отказ.

Начался учебный год, и… я поняла, насколько прав был Стасик.

Во всяком случае, в том, что касается нагрузки. Мои дисциплины отдали другим преподавателям, мне же навязали совершенно новые, и часов выделили – кот наплакал. Проректор, мой бывший свёкор, который раньше при встрече непременно останавливался и ласково спрашивал: «Как дела, Машенька?», теперь здоровался сухо и то, если столкнёмся нос к носу, а так – предпочитал вообще не замечать. Про зарплату и вовсе молчу. Этих крох едва хватало на оплату квартиры.

Но тут я всё же выкрутилась: нашла подработку в интернете. Стала писать статьи на заказ – от рекламных текстов до аналитических обзоров на серьёзные темы. Последнее, правда, попадалось редко.

Ну а для души мы с ребятами завели свой канал и вообще стали очень активно завоёвывать сетевое пространство. И пространство ответило нам взаимностью. Подписчики росли в геометрической прогрессии, под каждым роликом разворачивалась целая дискуссия, а порой закипали такие ожесточённые баталии, что приходилось вмешиваться, призывать публику к миру и взаимопониманию, чистить ветки комментариев. То, что мы прежде обсуждали лишь узким кругом с моими студентами, теперь стали выкладывать на суд общественности – наши идеи, наши взгляды, наши планы.

И эта жизнь захватила меня с головой, пока… пока не проснулась утром от боли в левом глазу, настолько сильной и острой, что, казалось, туда вонзили нож. Но по-настоящему я испугалась, когда попробовала разлепить веко и поняла, что глаз не видит. Ни контуров, ни цветных пятен, как раньше, он не различал. Сплошная пелена.

В глазной клинике, куда меня отвезли на скорой, сняли боль, но сказали сразу: отёк роговицы пройдёт, разрыв зарубцуется, но зрение не вернётся, потому что нужна операция, сложная и срочная, такую делают разве только в микрохирургии, а это очередь, длиною в несколько месяцев, и, конечно, деньги.

Совсем впасть в уныние мне не дали мои ребята. Навещали каждый день, веселили, заряжали энергией. При них мне даже как-то стыдно было ныть и жаловаться.

– Видать, ты хороший преподаватель, – заметила как-то соседка по палате, пожилая бурятка из Забайкалья, Наталья Борисовна. – Вон тебя как студенты любят. Когда я училась в меде, мы тоже так любили одну…

Наталья Борисовна страшно любила поговорить. И на третий день больничного существования я уже оказалась настолько посвящена в подробности её жизни, что знала, отчего скончалась бабушка её мужа и где служит племянник медсестры, которая сидела с ней на приёме в детской поликлинике, когда та ещё работала педиатром.

В общем-то, её бесконечные разговоры меня не раздражали, потому что она не требовала ни отклика, ни вовлечения, ни реакции. Просто говорила и говорила, тихо, монотонно, как сказочница, и под её речь я преспокойно могла думать о своём. Или вообще уснуть.

Потому, когда она вдруг непривычно громко воскликнула, а затем разразилась яростными проклятьями, я испуганно вздрогнула. Круглое, обычно добродушное и безмятежное лицо, исказилось лютой злобой, даже жутковато стало. При этом она пристально смотрела в телевизор. Портативный, черно-белый, с крохотным экраном и двумя усиками антенны, как у радиоприёмника, он умещался на ее тумбочке. Наталья Борисовна привезла его с собой, чтобы не пропускать свой сериал.

– Что случилось, Наталья Борисовна? – забеспокоилась я.

Она продолжала с шипением выплёвывать ругательства. Я прислушалась – по телевизору показывали вечерний выпуск местных новостей. Говорили о строительстве какого-то завода, который даст сотни рабочих мест и принесёт сотни миллионов бюджету области. Потом перешли на незаконную вырубку леса, но лесорубы Наталью Борисовну так не возмущали.

– Ты извини, Маш, что я так… – успокоившись, сказала она. – Просто слов нет, какие же они гады.

– Кто? – не поняла я.

– Ну как кто? Шубин этот проклятый. Слышала, поди, о таком? Он же строит у нас завод на месте бывшей птицефермы.

– Слышала, конечно. Крупный бизнесмен, меценат... А что с заводом не так?

– Ну, милая моя! Это ж сурьмяный завод! Сурьма сама по себе страшно ядовита, а её соединения – ещё в разы токсичнее. Я уж молчу про экологию. Ты сама должна знать, что все эти переработки тяжёлых металлов убивают и почву, и водоёмы, и всё вокруг. Но сурьма ещё и очень опасна для человека. Её пары попросту разрушают лёгкие, сосуды, сердце, вызывают всякие кожные болезни. Ещё при Союзе работала я в Якутии, в одном посёлке. Отправили меня туда сразу после института по распределению. Так вот, там тоже завод работал сурьмяный. Так там экзема и пневмокониоз были через одного… Это у жителей посёлка, а у рабочих того завода – так вообще поголовно.