Не сомневаясь, что человеку из рода Юлиев поверят на слово. Цезарь послал несколько слуг в Эфес, Самое и в другие соседние города собрать пятьдесят талантов и вручил их пиратам. Но как только его отпустили на свободу, он, собрав несколько трирем в соседних портах, погнался за пиратами, напал на них, разбил, взял в плен и передал претору, чтобы он приказал их распять. Узнав, что претор пытался продать пиратов в рабство, Цезарь самовольно велел их всех распять, заявив, что он готов отвечать за свой приказ перед Сенатом и римским народом.

Все это доставило Юлию Цезарю большую популярность, чрезвычайно возросшую, когда он открыто и смело обвинил Кнея Корнелия Долабеллу в преступном управлении вверенной ему провинцией Македонией. Цезарь поддерживал обвинение с таким удивительным и оригинальным красноречием, что даже красноречивейший Цицерон лишь с большим трудом добился оправдания Долабеллы.

Таков был человек, стоявший у портика храма Фавна и наблюдавший толпу, которая сновала кругом.

— Привет Каю Юлию Цезарю! — воскликнул, проходя мимо, Тит Лукреций Кар.

— Здравствуй, Кар, — ответил Цезарь, пожимая руку будущему автору поэмы «О природе вещей».

— Честь и слава божественному Юлию! — сказал мим Метробий, подошедший как раз в ту минуту с компанией комедиантов и акробатов.

— А, Метробий! — воскликнул с насмешливой улыбкой Юлий Цезарь. — Как видно, ты не зря тратишь свою жизнь? Ты не пропускаешь ни одного праздника, ни одного даже самого ничтожного случая, чтобы повеселиться.

— Ничего не поделаешь, божественный Юлий… Будем наслаждаться жизнью, дарованной нам богами.., так как Эпикур предупредил нас, что…

— Знаю, знаю, — сказал Цезарь, прерывая Метробия и избавляя его от труда привести цитату.

Почесав мизинцем левой руки голову, чтобы не испортить себе прически, Цезарь указательным пальцем правой подозвал к себе Метробия.

Метробий с величайшей поспешностью отделился от своих товарищей по искусству, один из которых крикнул ему вслед:

— Мы будем ждать тебя в харчевне Эскулапа!

— Ладно! — ответил мим и, подойдя к Цезарю, сказал ему вкрадчивым голосом с медоточивой льстивой улыбкой:

— Какой-то бог, очевидно, мне сегодня покровительствует, если предоставляет мне случай услужить тебе, божественный Кай, светило рода Юлиева.

Цезарь усмехнулся своей чуть презрительной улыбкой и возразил:

— Услуга, о которой я буду тебя просить, добрейший Метробий, не очень велика. Ты бываешь в доме Кнея Юния Норбана?..

— Еще бы, — радостно, тоном близкого человека сказал Метробий. — Добрый Норбан расположен ко мне.., очень расположен.., и с давнего времени… Еще когда был жив мой знаменитый друг, бессмертный Луций Корнелий Сулла…

Едва заметная гримаса отвращения пробежала по губам Цезаря, но он ответил с притворным добродушием:

— Ну, хорошо… — Он на мгновение задумался, а затем прибавил:

— Приходи ко мне сегодня вечером к ужину, Метробий, я тебе тогда скажу на досуге, в чем дело.

— О, какое счастье!.. Какая честь!.. Как я тебе благодарен, милостивейший Юлий!..

— Хорошо, хорошо!.. Довольно благодарностей. Иди, тебя ждут твои друзья. Вечером увидимся.

Величественным жестом Цезарь попрощался с Метробием, который, рассыпаясь в бесчисленных приветствиях и поклонах, пошел в харчевню Эскулапа.

Если принять во внимание отвратительные качества человека, к которому обращался Цезарь, а также репутацию последнего, как молодого человека, пользовавшегося большим успехом у женщин, очень вероятно, что сведения, которые Цезарь желал узнать от Метробия, касались любовных дел.

Метробий, ликуя от радости по поводу своей удачи, считая очень большой честью для себя приглашение Цезаря, пошел в харчевню Эскулапа, где с самодовольным видом стал рассказывать о случившемся друзьям, уже сидя за столом.

Мысль о предстоящем через несколько часов роскошном пире не помешала ему с усердием приняться за еду и еще усерднее — за отличное велитернское вино.

Среди шуток и смеха, раздававшихся за столом, комедиант совсем не замечал, как проходили минуть; и часы, и потерял счет колоссальному количеству опорожненных бокалов; через два часа бедняга от слишком частых возлияний велитернского захмелел так, что ранее обычного оказался не в себе. Но сквозь мрак, сгустившийся над его разумом, у него мелькнула мысль, что дальше так продолжаться не может, что через час он совершенно потеряет способность двигаться и пойти на ужин к Цезарю. Он принял твердое решение, оперся обеими ладонями о стол и с немалым трудом поднялся на ноги; затем, прощаясь с компанией, заплетающимся языком объяснил, что ему нужно уйти, так как его ожидают к ужину у Це… Це… Церазя.