— Послушай меня… Будь терпелив! Сколько людей примкнуло к нашему союзу за три месяца в школе Лентула Батиата.

— Сто тридцать.

— Сто тридцать из десяти тысяч… А тебе кажется, что плоды наших трудов созрели!

— Когда начнется восстание гладиаторов, то произойдет то, что бывает с вишнями: одна тянет за собою другую.

— Как они могут примкнуть к ним, раз они не знают, в чем дело, не знают кто мы, к какой цели стремимся, какими средствами располагаем для успешного осуществления нашего плана?.. Тем вероятнее наша победа, чем глубже будет доверие, которое мы внушим нашим товарищам по несчастью.

И спустя мгновение, пока пылкий Эномай молча обдумывал слова Спартака, тот продолжал:

— Что ты, Эномай, самый сильный из десяти тысяч гладиаторов школы Лентула Батиата, сделал до сего дня? Как ты использовал влияние, завоеванное среди них твоей силой и мужеством? Сколько людей ты собрал и привлек в наш боевой союз? Сколько таких, которые знают суть задуманного нами дела? А нет ли и таких, которые не очень доверяют тебе и побаиваются твоего неистового и легкомысленного характера?.. И много ли таких, которые знают меня или по крайней мере Крикса?

— Именно потому, что я не такой образованный, как ты, и не умею говорить красно и убедительно, я и старался изо всех сил, чтобы наш ланиста Батиат пригласил тебя в качестве учителя фехтования в свою школу. Я добился своего: вот этим письмом он предлагает тебе выехать в Капую.

Эномай вынул из-за пояса небольшой лист папируса и отдал его Спартаку.

Спартак схватил дрожащей рукой папирус, сорвал печати и с волнением прочел письмо. Батиат под влиянием — как он писал — слуха об искусстве и доблести Спартака приглашал его, если он пожелает, явиться в Капую для занятий с его учениками и обещал в вознаграждение роскошный стол и значительное жалование.

— Почему же, — заговорил Спартак, спрятав письмо за пазуху, — почему ты, безумец, не отдал мне сразу этого письма, как только пришел, вместо того, чтобы заниматься пустыми разглагольствованиями? Ведь именно этого я ждал, хотя и боялся надеяться. Там, там среди десяти тысяч товарищей по несчастью мое место! — воскликнул с просветлевшим и радостным лицом рудиарий. Там я поговорю с каждым и внушу всем веру, пылающую у меня в груди. Оттуда в определенный день, по условному сигналу выйдет войско в десять тысяч бойцов, десять тысяч рабов, разбивших свои цепи и кидающих кольца этих цепей в лицо угнетателям; десять тысяч рабов, которые из железа своих позорных цепей выкуют лезвия своих непобедимых мечей… О, наконец.., наконец,., я заберусь в гнездо, где отточу зубы змеенышам, которые будут жалить крылья гордых римских орлов!

И рудиарий, вне себя от радости, то уходил от Эномая быстрыми шагами, то возвращался к нему, словно помешанный, произнося бессвязные слова.

Эномай с восторгом наблюдал за ним, и когда Спартак несколько успокоился, сказал:

— Я счастлив твоей радостью, и еще больше будут счастливы сто тридцать наших товарищей по Союзу; они ждут тебя с нетерпением и рассчитывают, что ты свершишь великие дела…

— Они напрасно надеются на многое…

— Будет очень полезно, чтобы ты явился туда, водворить спокойствие среди этих смутьянов…

— Да, так как это самые близкие твои друзья, то они, вероятно, такие же необузданные, как и ты… Да, понимаю!.. И вот поэтому-то будет полезным для нашего дела мое пребывание в Капуе. Я сумею помешать неожиданным и опрометчивым вспышкам, которые могут стать гибельными…

— А я заверяю тебя, Спартак, что буду всегда рядом с тобой, буду терпеливо слушать тебя, и исполнять все, что ты прикажешь.

Оба замолчали.

Эномай смотрел на Спартака с такой нежностью и любовью, на какие только был способен его свирепый взор. Потом вдруг воскликнул:

— А знаешь, Спартак, что с того дня как я тебя впервые увидел более месяца тому назад, ты стал словно нежнее и красивее?.. Извини меня, пожалуй, можно даже сказать, женственнее.., но только это слово к тебе не подходит…

Тут Эномай замолчал, так как Спартак, заметно побледнев, прошептал так тихо, что великан услышал неясный звук, но не разобрал слов:

— Но боги!.. А как же она?..

И несчастный рудиарий, которого любовь к свободе, братская привязанность к угнетенным и надежда на победу заставили на время забыть обо всем, стоял теперь, подавленный тяжестью неожиданного воспоминания.

Молчание длилось долго. Спартак не говорил ни слова, погруженный в мучительные мысли. Эномай грустно глядел на страдания рудиария.

Наконец германец сказал голосом, который он всячески старался сделать мягким и сердечным:

— Итак, ты нас покидаешь, Спартак?..

— О, никогда!., никогда!.. — воскликнул фракиец, дрожа и поднимая на Эномая ясные голубые глаза, которые наполнились слезами. — Я скорее оставлю мою сестру, оставлю скорее…

Он на миг остановился, а затем продолжал: