Тут вернулся хозяин, неся обещанного жареного барашка; оба принялись есть с большим аппетитом.

— Значит, — сказал апулиец после того, как он покончил с барашком, — тебе нравится моя лошадь, правда?

— Клянусь Геркулесом!.. Нравится ли?.. Конечно, нравится: это конь настоящей апулийской породы.., стройный.., резвый.., с приподнятыми слегка боками, с тонкими нервными ногами, с изящным изгибом шеи… Представьте себе, что…

— Ты дал бы мне взамен моего, одного из твоих двадцати?..

— Из сорока, гражданин, из сорока, так как моя станция лучшего, а не последнего разряда, а ты знаешь…

— Так не дашь ли ты одного из сорока, из ста, из тысячи лошадей, имеющихся у тебя в конюшнях? — закричал в порыве раздражения апулиец. — Пусть Эскулап пошлет тебе опухоль на язык!

— Ax!.. Вот.., сказать тебе.., обменять знакомую мне лошадь.., на другую.., которая красива, да.., но которую я не знаю… — возразил с плохо скрытым смущением, почесывая за ухом, хозяин почтовой станции, — это меня не очень устроило бы.., так как ты должен узнать, что однажды, лет пять тому назад, со мной случилось как раз.

— Но я вовсе не желаю отдать тебе моего коня, я хочу оставить его в залог… Ты мне дашь одну из твоих лошадей, чтобы доехать до первой же станции, где я оставлю твою и возьму другую и так буду делать, пока доеду… Пока не приеду, куда мне нужно. На обратном пути я заберу своего Аякса… Так называется мой гнедой…

— О, о нем ничуть не беспокойся! Ты найдешь его толстым, лоснящимся, здоровым. Я знаю, как надо содержать лошадей… А ты, очевидно, очень спешишь и должен ехать далеко?.. Вероятно, в Беневентум?

— Может быть, — сказал, улыбаясь апулиец.

— Или, может быть, даже в Капую?

— Может быть!

— И кто знает, кто знает, может быть, ты должен доехать до Рима?

— Может быть! И оба замолчали.

— Выпей-ка лучше из этой чаши дружбы, — сказал, улыбаясь, землевладелец, предлагая добряку свою чашу, наполненную вином.

— За твое счастливое путешествие и за твое благополучие, — сказал хозяин станции, выпил два-три глотка формийского вина, содержавшегося в чаше, и затем подал ее апулийцу. Последний не взял чашу и сказал:

— Теперь предложи ее тому путешественнику, да выпей сначала и за его здоровье.

И, обращаясь к отпущеннику, добавил:

— Мне кажется, что ты отпущенник?

— Верно! — почтительно ответил путешественник геркулесовского телосложения. — Отпущенник семейства Манлия Империоза.

— Знаменитый и древний род! — заметил хозяин станции.

— Я еду в Рим рассказать Титу Манлию об убытках, причиненных его вилле возле Брундизиума приходом восставших гладиаторов.

— А!., гладиаторы! — сказал вполголоса хозяин станции с недовольной дрожью. — Не говорите о них.., ради Юпитера Статора. Я еще не забыл, какого они нагнали на меня страху два месяца тому назад, когда прошли здесь, направляясь в Брундизиум.

— Да будут они прокляты со своим подлым вождем! — воскликнул пылко апулиец, ударив кулаком по столу. Затем спросил у хозяина:

— И они причинили тебе много убытку?..

— По правде говоря, не очень. И, если хочешь знать.., они отнеслись с уважением ко мне и моей семье… Они взяли у меня сорок лошадей, но заплатили за них прекрасными золотыми монетами… Надо было видеть, как они проходили здесь!.. Какое огромное войско!.. Ему конца не было!.. И какие стройные легионы!.. Если бы не было позорно сравнивать наших славных солдат с этими разбойниками, я бы сказал, что их легионы ничем не отличались от наших…

— Скажи уже прямо, — прервал его отпущенник, — что Спартак — великий полководец и что он сумел шестьдесят тысяч рабов и гладиаторов превратить в армию из шестидесяти тысяч храбрых и дисциплинированных солдат.

— Ax!.. Клянусь римскими богами Согласия!.. — сказал с изумлением и негодованием апулийский земледелец, обращаясь к отпущеннику. — Как?.. Гнусный гладиатор пришел разграбить виллу твоего господина и благодетеля, а ты, негодяй, осмеливаешься защищать его поступки и восхвалять его доблесть?..

— Во имя всевышнего Юпитера, не думай этого!.. — сказал смиренно и почтительно отпущенник. — Я вовсе не так сказал!.. А кроме того, знай, что гладиаторы вовсе не грабили виллу моего господина…

— Почему же тогда ты только что сказал, что едешь в Рим сообщить Титу Манлию Империозу о серьезных убытках, причиненных его вилле гладиаторами этой области?

— Но убытки, на которые я намекал, не причинены ни дворцу, ни имению моего господина… Я хотел только передать ему о бегстве пятидесяти четырех из шестидесяти рабов, находившихся на вилле. По-твоему, что же, это малый убыток? Кто теперь будет работать, пахать, сеять, кто будет подрезать виноградники, кто соберет урожай в имении моего господина?..