– Да ладно, не переживай, – Яна устало улыбнулась. – Я сама все объясню. Ты мне лучше утром обязательно сообщи о том, выживет ли Никитин.

– О-ох, – смачно зевнул лейтенант. – Ни сна с тобой, ни покоя. Вторые сутки не сплю. Ну, загружайся давай со своей собакой. Домой довезти?

Яна посмотрела на небо. Ветер разогнал тучи и на прояснившемся небосклоне виднелся круторогий убывающий месяц, чем-то неуловимо похожий на рисунок на картах Милославской. Там хулиганистый месяц, казалось, сиял такой же лукавой улыбкой. Звезды начинали бледнеть. «Скоро уже рассвет, – подумала Яна. – А сколько же лет я не встречала рассвет, не смотрела на это грандиозное зрелище перевоплощения ночи в день, тьмы в свет?» Яна с грустью вспомнила, что последний раз это было много, казалось бы, тысячи лет тому назад, в другой жизни, когда она вместе с мужем, решила, что пятилетний сын должен увидеть эту потрясающую и запоминающуюся на всю жизнь красоту.

Они тогда отправились в небольшой туристический поход. Яна туризмом никогда не увлекалась, кроме того с ними был маленький ребенок, так что далеко они не уезжали. Но эта встреча восхода на реке запомнилась на всю жизнь не только восхищенному, забывшему про сон сынишке, но и самой Яне. Такие пронзительные мгновения счастья бывают так редко. Они запоминаются на всю жизнь и вызывают потом тоскливое ощущение потери.

Неожиданно Яне захотелось вернуться в прошлое, вспомнить исчезнувшее счастье, сгинувшую, словно сон, былую жизнь. Она взглянула на Джемму, вдохнула прохладный, пахнущий цветущей рядом акацией воздух и проговорила:

– Знаешь, ты меня лучше никуда не вези. Я здесь останусь.

Руденко, шагающий к своей машине, даже споткнулся от неожиданности и обернулся:

– Ты что? Сбрендила? Караулить, что ли, его собралась?

– Нет. Просто прогуляюсь.

Яна не собиралась давать какие-либо объяснения лейтенанту. Во-первых, признаваться в своих столь не свойственных ее рациональной натуре сентиментальных воспоминаниях и нахлынувших чувствах не хотела. Во-вторых, она сама не могла объяснить, почему ей так хочется спокойно поразмышлять не в душной комнате, а на свежем воздухе, пройдясь по улицам, на которых еще нет вечно куда-то спешащего, суетящегося и толкающегося потока народа. «Должно быть, бессонная ночь отрицательно сказалась на моих умственных способностях», – иронично усмехнулась про себя Яна. Руденко же всей своей грузной тушей подпрыгивал рядом, пытаясь объяснить своей иррациональной подруге, что расхаживать в такой час по городу – самоубийство. Из него так и сыпались цифры статистики избиений, надругательств, хулиганских выходок расшалившихся ночью малолеток. Яна одной фразой отмела все его возражения:

– Семеныч, спасибо за заботу, но я сама справлюсь. Со мною Джемма, а кроме того, ты мне сам неоднократно заявлял, что ближе к рассвету угоманивается почти все хулиганье.

Не зная что на это ответить и не в силах постичь настроение Яны, Руденко лишь пожал плечами и обиженно хлопнул дверцей своей машины.

Милославская взяла Джемму за поводок и отправилась куда глаза глядят. Она чувствовала, что только в тишине уснувшего города, среди омытой летним дождем листвы способна будет поразмыслить над обстоятельствами этого запутанного дела и прийти к какому-то выводу.

Женщина медленно шагала по Соборной улице. Она шла почти бессознательно, не выбирая направления, а следуя за тянущей поводок Джеммой.

В предрассветный час город преобразился. Не бросался в глаза валяющийся повсюду мусор, еще не убранный дворниками, в розоватом свечении скрадывались обшарпанные фасады особняков, выстроенных еще, наверное, в прошлом веке. Казалось, дома таинственно молчали, вспоминая свою молодость и обретя в этом воспоминании утраченную прелесть. Там же, где ущерб, нанесенный зданиям временем был слишком заметен, все скрадывала пышная растительность – цветущие каштаны, нежная акация и покрывающие мостовую белым пухом тополя. Этот пух, сперва немного прибитый дождем, уже кружился, словно белый снег. Но Яна раздумывала, сопоставляла и анализировала, не замечая окружающей ее хрупкой урбанистической красоты, исчезающей с первыми солнечными лучами. Путь ее был не столь уж и далек, но направлялась она не к дому, а к набережной, пересекая улицу Некрасова.

Здоровый откормленный черный кот вальяжно разлегся на скамейке, уютно прикрыв лапы пушистым хвостом с кипельно белым кончиком. Котяра, чья ухоженная шерсть поблескивала в первых предрассветных лучах, взирал на окружающий его мир с желтоглазым безразличием, выражавшим почти что презрение. Даже приближение Яны с собакой ни в малейшей степени не встревожило и не взволновало его.

Джемма была прекрасно воспитанна и на посторонних животных, по ее мнению, ничем не угрожающих ее хозяйке, обычно не реагировала, делая вид, что просто не замечает их. В данном случае овчарка попыталась таким же образом проигнорировать этого жирного кота. Собака тактично отвернула морду в сторону, делая вид, что присматривается к темнеющему впереди дереву, а на самом деле уголком глаза наблюдая за наглым животным.

Кот же, чувствуя свою безнаказанность пронзительно мяукнул, как бы привлекая к себе внимание, а затем перевернулся на спину и принялся лениво ловить свой собственный хвост. Такая наглость бесцеремонного черного котяры, возлежащего уже практически в двух шагах от овчарки, задела чувствительную собачью натуру. Исключительно для порядка Джемма решила тихонько рыкнуть, показав этим, кто хозяин улицы.

Яна, погрузившаяся в свои мысли, не обратила внимания, что шерсть на загривке собаки встала дыбом. Джемма издала негромкий глухой угрожающий рык, разнесшийся по пустынной улице. Но, к ее удивлению, реакции на это не последовало. Только лишь бомжеватого вида пьяница, приземлившийся неподалеку под кустиком отдохнуть, проснулся, испуганно забормотал и попытался было подняться. Это сложное дело практически удалось и мужичок принял вертикальное, или близкое к этому, положение, когда Джемма, выведенная из себя наглостью развязного кота, демонстративно не признающего собачью власть, залаяла. Внушительный голос овчарки, видимо, показался мужику оглушительным набатом или убийственной канонадой выстрелов и он вновь рухнул, как подкошенный, вообразив, видимо, что залег в безопасный окоп, и приняв твердое решение не высовываться на столь страшную улицу.

Между тем кот, с королевским безразличием, возлежал на прежнем месте. Казалось, он с интересом наблюдает за разворачивающейся перед ним картиной пробегающих облаков, забыв даже про собственный хвост и мечтательно уставясь в небеса.

Очнувшись при звуках лая, Милославская, наконец-то, обратила внимание на Джемму, но было уже поздно. Животные инстинкты собаки победили и она, забыв о своих обязанностях охранника, рванула вперед наводить порядок в отношениях с зарвавшимся котом. Поводок легко выскочил из руки не ждавшей подвоха Яны и Джемма одним громадным прыжком рванулась к скамейке.